ежевику, чёрную смородину и очень спелую вишню. Когда мы втроём устраивали пикник, то
всегда брали с собой горький шоколад или чёрный хлеб с кровяной колбасой. Мира читала
только те книги, которые обёртывала в чёрную обложку, слушала чёрную музыку и мылась
чёрным мылом, которое ей присылала тётка из Англии. В художественном классе она
отказалась рисовать акварелью и рисовала лишь тушью или углём, но делала это лучше всех,
а так как учительница рисования питала к ней слабость, то позволяла ей рисовать как та
хотела.
— Хватит и того, что мы рисуем на белой бумаге, хуже может быть только цветной
рисунок на ней! — говорила Мира пренебрежительно, но рисовала с удовольствием, что
было заметно.
— А ты принимаешь участие в чёрных мессах? — спросила тётя Харриет.
— В них нет пользы, — спокойно говорила Мира и смотрела на мою тётку из под
тяжёлых век, — хотя там тоже всё чёрное, но слишком громко и не аппетитно. Ведь они
также не состоят и в ХДС (
улыбкой. Тётя Харриет рассмеялась и подала ей коробку с шоколадными пастилками "After
Eight", Мира кивнула и взяла из неё вытянутыми пальцами один чёрный пакетик.
У Миры была лишь одна страсть, одна, которая была не чёрной. Она была яркой и
изменчивой, и ослепительной — Розмари. Что стало с Мирой после смерти Розмари не знала
даже тётя Харриет. Она знала лишь то, что Мира в деревне больше не живёт.
Я встала коленями на один из сундуков и опёрлась руками на подоконник. Снаружи
трепетали листья плакучей ивы. Ветер, я почти о нём забыла из-за летней жары Фрайбурга и
за бетонными стенами университетской библиотеки. Ветер был врагом книг. В специальном
зале для старых и редких книг нельзя открывать окна. Никогда. Я представляла себе, что мог
бы сделать ветер с отдельными листочками почти трёхсот семидесятилетнего манускрипта
Якоба Бема "De signatura reru" (
закрыла окно. Здесь наверху было множество книг. В каждой комнате стояло несколько, в
ЛЮБОВНЫЕ РОМАНЫ ▪ КНИГИ О ЛЮБВИ
HTTP://VK.COM/LOVELIT
большой комнате, от которой отходили все остальные комнаты на этаже, хранилось всё, что
нельзя было хранить в подвале: всё из ткани и, конечно, книги. Я высунулась из окна и
увидела, как вечнозелёная роза переползла через крышу над входной дверью и перила
лестницы, через маленькую стену и ниспадала около лестницы. Я соскользнула с сундука
назад в комнату, мои колени болели. Хромая я бродила вдоль книжных полок. Юридические
комментарии, чья бумага бесформенно распухла, почти раздавили хрупкую книгу
"Последний ребёнок и первая мировая война", изломанный корешок "Последнего ребёнка“
носил старонемецкое название. Я вспомнила, что внутри шрифтом Зюттерлина детским
подчерком было написано имя моей бабушки. Собрание сочинений Вильгельма Буша мирно
прислонилось к автобиографии Артура Шницлера. Здесь стоит "Одиссея" а там "Фауст".
Кант прижался к Шамиссо, письма Фридриха Великого стояли спиной к спине к книге
"Юная домохозяйка Пуки". Я пыталась понять, были ли книги произвольно засунуты друг
рядом с другом или же они были расставлены в соответствии с конкретной системой.
Возможно по особому шифру, который я знаю и должна расшифровать. Но они,
определённо, не были расположены по размеру. Алфавитные и хронологические
последовательности также исключались, как и по издательствам, родинам авторов и по
темам. Значит по системе случайности. Я не верю в случайности, но верю в систему
случайности. Если случайность становится систематической, она, в конечном счете,
перестаёт быть случайной и от этого, если этого нельзя избежать, становится предсказуемой.
Всё остальное было несчастным случаем. Послания корешков книги остались для меня
загадкой, но я намеревалась ещё об этом подумать. Со временем я обязательно что-нибудь
придумаю, в этом я была уверенна.
Который сейчас час? Я не ношу наручных часов, поэтому полагаюсь на часы в аптеках,
бензоколонках и ювелирных лавках, на вокзальные часы и будильник моих родственников. В
доме было много великолепных часов, но ни одни из них не ходили. Мысль о пребывании в
этом месте без часов обеспокоила меня. Как же долго я рассматривала книжные полки? Уже
позже полудня или нет? Паутина на чердачном окне за то время, что я провела здесь наверху,
возможно стала ещё толще. Я посмотрела наверх, на мерцающий прямоугольник и
попробовала себя успокоить тем, что начала думать о времени шире. Ну, ведь ещё не ночь,
