Вкус Парижа полностью

– Пожалуйста, возвращайся ко мне. Я сказал Камилле и Антуану, чтобы они ушли. Сейчас их уже нет. Мы с тобой насладимся вместе той бутылкой шампанского.

– Что? Ты действительно думаешь, что я захочу спать с тобой после ménage à trois?

– Слушай, Элла. Просто так вот вышло. Мы сидели втроем, пили rosé, а потом разделись. Все было действительно очень невинно.

– Секс втроем не бывает «очень невинным», Гастон… Боже, как вышло, что я связалась с кем-то, кто даже хуже, чем Пол?

– Кто такой Пол? О чем ты говоришь? – не понял он.

Я прервала разговор.

Устав рыдать, координировать ходьбу и нести в руке бутылку шампанского, я села на ближайшую парковую скамейку. В городе похолодало, порыв ледяного ветра пронесся по асфальту и ударил меня в лицо снежком. Я сидела, не замечая мороза, и клокотала от злости. Открыла шампанское и глотнула прямо из бутылки. Прохладное и кисленькое, оно принесло мне небольшое утешение после разоблачения Гастона и, что важнее, осознания, что я обманута тем, кого я, как мне казалось, любила. Снова обманута.

Я набрала номер Клотильды, и она, к моему облегчению, немедленно ответила.

– Гастон обманывал меня, – выпалила я.

– Merde, – выговорила она. – Я боялась, что это произойдет.

– Что? Почему? Так бывало и раньше?

– Да, но Элла, я не хотела говорить тебе, потому что надеялась, что он изменился. Он говорил мне, что ты ему очень нравишься. Что с тобой все не так, как с другими.

– Мне так плохо, – стенала я. – Он сказал, что это был cinq-à-sept. Что это такое?

– Ох. Мужики бывают такими козлами. Cinq-à-sept – это как мимолетно трахнуться после работы, с пяти до семи часов. Делать что-то несерьезное… типа трахнуть секретаршу.

– Какого черта? – разъярилась я. – Неужели это обычное дело для французских мужчин?

– Не только для мужчин, но и для женщин. Теперь это не так распространено, но, ты знаешь, просто некоторые люди более сексуально активные, чем другие, – заключила Клотильда, объясняя мне сложности французских взаимоотношений так, словно я была целомудренней всех на свете.

– Но он говорил, что любит меня! – воскликнула я.

– Правда? Гастон так говорил?

– В горах, – пояснила я. – Почему ты так удивлена?

– Просто у него были обязательства в прошлом. Что именно он сказал? По-французски или по-английски?

– Разве это имеет значение?

– Это имеет большое значение, – серьезно ответила она.

– Он сказал Je t’aime bien.

– Ох, Элла, это может означать, что ты ему очень нравишься.

Мне показалось, что у меня сейчас оборвется сердце. Неужели мой французский и вправду такой ужасный?

– Aimer трудный глагол, так как он может означать одновременно «нравиться» и «любить». Типа: Je t’aime beaucoup означает «Ты мне очень нравишься», а просто Je t’aime значит «Я люблю тебя». Ты понимаешь разницу?

– Да, – пролепетала я в отчаянии.

– Где ты сейчас?

– Я в парке недалеко от дома Гастона. Пью шампанское, – выдавила я сквозь слезы.

– Что-что? Ох, Элла, возвращайся домой, и мы напьемся вместе. Я помогу тебе забыть про мужиков.

Мимо проходил старик с пуделем и, увидев меня с бутылкой в руке, спросил, все ли в порядке:

– Ça va, mademoiselle?

– Ça va, merci, – ответила я.

Он спросил, почему я такая грустная, и я ответила, что жизнь – непростая штука. Он заверил меня, что все будет хорошо, и пожелал мне удачи. Я невольно посмеялась над нашим диалогом. Меня поначалу поразила его манера держаться, показалась холодной, но он был прав. Жизнь могла быть суровой, но, конечно, все будет хорошо.

Так что, если я только что застала врасплох парня, которого считала своим бойфрендом – думала, что он любит меня, – и обнаружила, что он спал с кем-то еще… и еще с одной «кем-то еще», получается, что я неправильно поняла нюанс глагола aimer во французском. Получается, что я просто ошиблась – и поэтому неправильно поняла Гастона и статус наших отношений. Досадно, да; но не конец света, нет.

Слава богу, у меня была любящая хозяйка квартиры, которая была готова и хотела помочь мне облегчить боль шампанским. И я пошла домой.

В паре кварталов от нашего дома я офигела, когда мой взгляд упал на билборд. На нем красовалась роскошная, почти голая модель, и это точно была Камилла…

На огромной рекламе она была в бюстгальтере – очень похожем на тот, в котором я только что ее видела, – под шикарным жакетом и в короткой кожаной юбке. Она выглядела до комичного гламурно, гарцуя по мощеному булыжником переулку и многозначительно глядя в объектив камеры своими блудливыми глазами. Я заметила крошечную усмешку в правом уголке губ, словно она говорила: «У меня есть все, что я хочу, Элла. У меня есть Гастон, и я вью из него веревки!» Ее лицо вызвало у меня злость и печаль.

– Красивые жопы, вы стоите друг друга! – закричала я на билборд.

– Что ты сказала, Элла?

Я повернулась на звук знакомого голоса.

Боже мой, что творится?