– Аристарх Викентьевич, ежели вы и дальше будете вот так дела вести, толку не будет. Прошу прощения, извините, простите… Нечего сопли по палубе размазывать. Вы в ЧК работаете? В ЧК! И он в ЧК! И его обязанность – вам помогать. И не просить нужно, а приказывать.
Следователь хотел оправдаться, но Доронин уже слушал ответ.
– Что говоришь? Арестован? А с чего арестован? А, всех брали… На всякий случай? Понятно. Нет-нет, это даже очень хорошо! Нет только кухарки? – глянул на Катьку. Та остолбенела. – Не можете найти? Ясно. А где держат? В «Крестах»? Спасибо. Будь!
Трубка легла на рычаг.
– Катерина! – Матрос позвал девушку. – А как ты на свободе задержалась?
– Так за продуктами ушла, – в глазах слезы, – прихожу, а тут ваши. Хорошо, не успела в дом войти, а то бы…
– Сообразительная, значит?
– А че тут соображать? Подхожу, у ворот конка, барина выводют под руку, крепенько так держат. Че тут смекать, и так все ясно.
– Смотри, – Доронин кивнул головой в сторону комнат, – будешь ентим делом заниматься, недолго на свободе погуляешь.
– Так ведь жить-то надо, – дерзко парировала Катерина. – Так как? Могу идти?
– Топай, – отмахнулся чекист, – только сюда не возвращайся.
Слезы вмиг высохли. Девица фыркнула, еще разок обожгла матроса синими искрами глаз и, мотнув юбками, убежала.
– А круг-то сужается, – заметил Аристарх Викентьевич. – Дом на Васильевском… На Пятой линии… Это не Перельцвейг, у того был иной адрес. И не девица. Получается, был некто третий. Что думаете, Демьян Федорович?
– Да хрен их, пидоров, разберет, – чекист зло сплюнул, – ничего не думаю и думать не хочу. Не хватало, чтобы у меня башка трещала из-за всяких… – Доронин грязно выругался, после чего чуть успокоился. – Студент этот говорит, будто убил Соломоновича из-за этого… Перельцейга.
– Перельцвейга, – поправил Озеровский, но Демьян Федорович не обратил внимания.
– Так сказать, из чувств внутренних. А какие ж внутренние чувства, ежели ты живешь с другой… Ну или иначе. – Матрос смутился, махнул рукой. – Вы правы: соврал студент. И Глеб Иванович прав: без политики не обошлось!
– Да при чем тут политика, Демьян Федорович? Я как раз думаю иное.
Выполнить просьбу Бокия оказалось проще, нежели представлял себе Белый. Мальчишка сам «излил душу» малознакомому человеку, волею судьбы оказавшемуся в одной камере с ним. Достаточно было слегка, как бы случайно, «надавить на некоторые струны его возвышенной, поэтической души».
Все, собственно, с поэзии и началось.
Олег Владимирович, вернувшись с допроса, упал на нары, как обычно, прикрыв глаза локтем руки.
Студент, до того молча бродивший из угла в угол по камере, быстро присел возле сокамерника:
– Ну, о чем говорили?
– Ни о чем, – вяло отозвался Олег Владимирович.
– Как ни о чем? – удивился Канегиссер.
– По крайней мере не о вас.
– Вот как. А как же письмо? Вы же сами сказали, результат появится сразу.
– Он и появился, – Белый опустил руку, открыл глаза, – арестовали вашего человечка.
– И что теперь будет?
– Поживем – увидим. Главное, теперь не только вы находитесь в поле зрения ЧК. А это хоть и призрачный, но шанс.
Олег Владимирович замолчал, снова сомкнул веки и вдруг вполголоса продекламировал:
– Простите, это вы к чему? – Канегиссер присел на свой топчан. – Думаете… нас… расстреляют? Да?
– Ну, о вас, молодой человек, вопрос спорный, – полковник некоторое время размышлял, стоит ли перевернуться на бок. Ребра ныли, любое изменение позы отдавалось болью в боку и позвоночнике, – а вот по поводу меня… Признаться, сам удивлен, что до сих пор жив. Наверное, секретарь небесной канцелярии год назад закинул мое дело в стол да забыл его оттуда вынуть. Ничего, на днях вспомнит и обо мне.
– Так спокойно говорите про такие вещи. Неужели вам не хочется жить?
– Представьте себе, нет.
– Странно, – в голосе юноши слышалось недоверие, – мне всегда казалось, что любой человек хочет быть бессмертным. Дышать, чувствовать, ощущать. Непонятно, как можно желать смерти?
