Злость на Бога нарастает, поскольку никого другого, на кого обратить свой гнев, здесь нет. Знаю, знаю, никто не обещал мне долгую и счастливую жизнь, но жить-то хочется, и сейчас сильнее, чем когда-либо. Тем июньским утром, когда людей загоняли в теплушки, а мы с Рудисом сидели в кустах жасмина, я сказал, что готов умереть. Пустая болтовня. Когда нож у горла и уже коснулся вены, думается по-другому. Неотвратимая близость смерти обнажает душу, как самое чистое зеркало.
В груди мешанина чувств, которые обычно охватывают в очереди к зубному врачу — завидуешь тем, для кого все уже закончилось. А когда наступает твоя очередь, хочется еще задержаться, пропустить кого-то вперед. Но сейчас этот номер не пройдет. Шуцман отсчитывает первых пятьдесят и гонит нас сквозь вооруженный строй. Ближе стоящие полицейские собирают свертки и чемоданы, проделавшие путь в десять километров. Дальше велят бросить в деревянный ящик ценные вещи, у некоторых такие находятся. Немцы, похоже, не верят, что все отдано. Приказывают снять пальто, а через несколько шагов и остальную одежду. Пока не настала моя очередь, писаю в штаны. Давно уже терплю, а теперь сдерживаться нет смысла. Женщин заставляют раздеться догола. Что они будут делать с бельем, пропитанным потом страха? Подарят своим милашкам? Люди останавливаются, непонимающе кричат, охрана грозно орет на них, начинается суматоха. Полицейские нервничают, никакого орднунга, но стволы и дубинки быстро наводят порядок. Обувь тоже снять! Что? Совсем ум потеряли? Быстрее! Холод током пронизывает тело от подошв до затылка. Отлично придумано — нагота и босые ноги на ледяной земле заставляют чувствовать себя абсолютно бессильным.
Рвы не такие, как я себе представлял. Падать туда не придется. Одна сторона вырыта полого, чтобы по уклону мы сами могли спуститься в могилу. Сверху раздается команда лечь на уже расстрелянных. Мне безразлично, что и как делать, лишь на мгновение удивляюсь собственной покорности. Лишился жалких остатков воли вместе с одеждой. Ложусь на еще полуживое тело, но голову отгибаю в сторону, чтобы не попасть носом в разбрызганные мозги. От запаха дерьма и крови меня тошнит. По шее лежащего подо мной стекает серая слюна.
Надо мной перезаряжают оружие. Острый удар молнии в затылок, и вкус свинца во рту пропадает. Наконец.
Покой и непокой
Покой мятежен, непокой мой — тих.
Горит он как свеча огнем спокойным.
И ветры стихли, словно в стойле кони,
Язык не выдаст горьких слов моих.
В покое хрупком, что попрать легко,
Я слышу голоса — в них столько страсти!
Дух безутешный в вечной жажде счастья
В земле горит и стонет глубоко.
«Тэвия» («Отчизна»), № 138, 09.12.1941
