После выхода с территории гетто, темп ходьбы нарастает. Шуцманы щелкают хлыстами, будто скот гонят.
Мало кто из живущих на Московской осмеливается наблюдать за колонной. Шторы закрыты, подальше от греха. Женщина, вышедшая покормить собаку, глядит из глубины двора, руку поднесла ко рту, в глазах ужас. Неужели и вправду это шествие выглядит так ужасно? Наверно. Дворняга взлаивает нечасто и будто нехотя, словно говоря, ну, сколько вы тут еще будете топать, уже надоело. Окна в домике не завешены, сквозь стекло мелькает огонек свечи, на столе венок из еловых веток. Ну да, воскресенье, первый адвент. Первый день церковного календаря. Только подумал, и тут же — вдалеке зазвонили церковные колокола, начинается богослужение. Сейчас люди встанут со своих скамеек и начнут петь хорал в честь адвента. Например, «Ну, паства Христова, возрадуйся, новый храмовый год начался…» М-да, начался мрачновато, кто знает, как там дальше пойдет? В нашем случае больше подошло бы: «А это время, полное надежд, когда все взоры смотрят в вечность». Или еще: «День мой черный, день мой хмурый, только полночь так темна». Да, это, пожалуй, лучше подойдет. Но все-таки неслышно, про себя, затягиваю другую песню:
Передо мной, опираясь на палку, идет пожилой мужчина с мешком на плече. Всякий раз после команды «Быстрее!» едва ли не натыкаюсь на его спину. Ноги так и несут обогнать его, но тогда я нарушу приказ держаться строго по пять в ряду. На нас орут, но есть ли в этом смысл, ведь такой четкий строй все равно не сохранить? О чем эти сволочи думают? Разве не видят, что большинство — люди пожилые, женщины, дети, а не парадная рота? Подсчет барашков не помогает, злость берет верх.
Временами открывается вид на Даугаву. Поверхность реки уже схвачена первым льдом, но кое-где течение еще сопротивляется. Переехать на санках, как во сне, не получится.
В передних рядах отстала женщина с двух-трехлетним мальчуганом на руках. Теперь она идет передо мной, там, где еще недавно шагал старик с палкой. Мать перекладывает ребенка слева направо и обратно, стараясь дать отдых уставшей руке. Становится страшно, что еще немного — и она его не удержит. Тыкаю ее в спину и показываю, что могу взять пацана на закорки. Да, она охотно соглашается и меняется местами с госпожой, которая идет рядом со мной. Зато ребенок не согласен. Он испуганно вцепился в пальто матери так, что не оторвать. Никакие уговоры, ни рассказы, что дядя хороший не помогают. Улыбаюсь, насколько ласково способен, щелкаю пальцами, весело подмигиваю — безрезультатно. Мама опускает его на землю, чтобы шел сам, но малыш начинает плакать. Я не могу тебя нести, говорит мама и, кивая головой, подает мне знак. Поднимаю карапуза и усаживаю себе на шею. Мне достается ботиночком по щеке, но не со зла же он. Главное, чтобы умолк, это выдержать труднее всего, раздражает и меня, и охрану. Мать держится со мной рядом и берет малыша за ручку — не волнуйся, мой хороший, я тут.
Усадив малыша на плечи, вспоминаю о Тамаре. После оперы она хотела что-то сказать, но не сказала. А что если… если мои тайные предположения, которым не давал волю, правда? И Тамара ждет ребенка? Теплой волной окатывает все тело, и губы непроизвольно складываются в улыбку. Если это правда, мне нужно держаться и выжить. Я обязательно выживу! Мысль о ребеночке вдыхает силы и уверенность.
Одна вещь для меня практически очевидна — нас не убьют, как кое-кто в больнице предполагал и о чем причитают многие попутчики вокруг. У колонны не видно ни начала, ни конца. Считай, что ведут примерно половину гетто, а это далеко за десять тысяч. Так много людей за один раз уничтожить невозможно. Тогда нужно, ну, я не знаю, неделю стрелять. Да и трупов сколько, нет… Не верится, что разум способен выдумать такие зверства.
