Сознание того, что логическое мышление и рассудительность меня не покинули, хоть немного, но взбадривает. Если бы хотели нас прикончить, не велели бы вещи брать с собой. И очень точно постановили — не больше двадцати килограммов. Значит, вес имел значение. Значит, куда-то повезут и будут смотреть, чтобы не было лишнего груза. Скорее всего, на поезде. Как в тот год, в июне, русские увозили, только в другом направлении. Интересно, с какой станции? С поста 5-го километра, с Сортировочной, с Румбулы? Пятый километр мы уже миновали, значит, с Сортировочной. Распихают по вагонам и ту-ту. Не удивлюсь, если в конце концов окажется как в поговорке — не было бы счастья, да несчастье помогло. Скоро нужно будет поворачивать на станцию. Можно будет передохнуть.
Проходим мимо Сортировочной. Куда же тогда? В Румбулу? Вдруг вспоминаю — что-то говорили про лагерь в Саласпилсе. Похоже, заблуждался — никуда нас не повезут, а вес ноши ограничили, чтобы мы были в силах дотащить до Саласпилса. А что с нами будет в таком лагере? Хилых и слабых убрать с глаз долой. Меня пробирает озноб. Не болезненный, как при простуде, а нервный. Подавленность, которую только-только развеял наивными надеждами, сменяется неодолимой тревогой. Тело просто ходит ходуном, как при падучей, с тем лишь отличием, что сознание при мне. Шаги становятся деревянными, неуклюжими, требуют огромных усилий, чтобы удержаться на ногах. Так обычно бывает с детьми после сильного испуга. Малыш на плечах заставляет собраться, но мать, увидев смятение в моем лице, снимает малыша. Чтобы я передохнул. А-а — спасибо. Нащупываю в кармане баночку с кодеином, открываю, и тут рука дрогнула — и все таблетки вылетают. Через мгновение они втоптаны в грязь, пустая баночка летит следом. Ах, ты черт! От неожиданной невезухи и моей неловкости вдруг накатывает громкий, гомерический хохот. Несколько минут не могу остановить это ржание. Глянь, еще один с ума спятил, слышу за спиной. Пускай. Если кругом царит безумие, психом быть легче. Да, да… к сожалению, я не освободился от разума окончательно и бесповоротно. Самая натуральная истерика, тут это не редкость. Ничем особым не выделяюсь.
От ритмичной ходьбы возбуждение понемногу спадает. Убедившись, что держусь на ногах, мать снова сажает своего сына мне на закорки. Малыш осмелел, больше не сопротивляется.
Мужчина за спиной молится:
Нам велят свернуть на проселочную дорогу. Все-таки в Румбулу. Кто-то знающий кричит, что еще рано, мол, станция еще впереди, но его никто не слышит. Впереди в лесу стреляют.
Крики и рыдания, смешавшись, сопровождают нас от самого гетто, но здесь, в сосновом бору, они звучат душераздирающе жутко. Большую часть колонны, в том числе и нас, загоняют на луг. Меж кустов и деревьев — раздетые люди, которые двигаются в сторону лощины, пока не исчезают из виду, слышен непонятный шум, прерываемый стрельбой. Значит, конечная станция здесь.
Мое голодание оказалось полным бредом. Здоровее-то я стал, ну а был ли смысл? В последний час мерзну больше других. Когда не двигаешься, холод проникает через валенки и две пары шерстяных носков. Нет, все-таки кое-что радует — в штаны от страха не наделаю.
Представляю, как стою на краю рва и через мгновение падаю. Перед глазами желтый песок, такой, как мы с Колей копали. Я с Колей… влажная пелена заволакивает глаза.
Меня охватывает злость на весь мир, включая самого Господа. И одновременно — жалость. Жаль самого себя, малыша и его мать, молящегося мужчину и всех остальных братьев и сестер по несчастью. Если б мог, рванул бы хорал в полный голос:
Но только этот, первый, куплет, а вот остальные — об упокоении, спасении и царствии небесном — нет. Ни за что! Эй, Ты, там, наверху, посмотри, что тут творится? И это Твой промысел? Господи, почему ты нам не веришь? Почему не веришь боли и страданиям? Почему губишь жажду жить?
