Спускаюсь вниз промыть глаза, но как только замечаю, что в комнату мамы и Вольфа дверь приоткрыта и понимаю, что за ней ни одной живой души, губы немедленно складываются в плаксивую скобку. Ну нет, довольно! Беру себя в руки и иду к буфету — бутылки Вольф не взял с собой. Быстро откупориваю коньяк и прямо из горла отпиваю изрядный глоток. Ух, в глотке запылало, и по телу разом растеклось тепло. Именно то, что нужно. Опорожнив бутылку, чувствую, что желудок скорчился в спазмах. Нет, не так худо, чтобы все добро рванулось обратно, но закусить не мешает.
Иду в кухню в поисках съестного. Сделать бутерброд, что ли? Как вспомню о маминых котлетах с картошкой и мучной подливкой, опять ком к горлу подкатывает. Никогда не любил ее перловый суп, но теперь бы хлебал так, что за уши не оттащишь, и добавки просил, только бы все стало, как было прежде… Нет! Нет! Нет! Нельзя так раскисать! Нужно взять себя в руки. Сжевав кусок хлеба с сыром, иду за следующей бутылкой. Что там? Ром. Отлично, буду пить, как настоящий морской лев. Как капитан, что остался последним на тонущем корабле. И не нужно мне никого! Бегите, валите отсюда, сам со всем справлюсь! Ха, никто мешать не будет, смогу делать все, что захочу! Прозит!
Утром просыпаюсь там же, за кухонным столом. Во рту как будто кошки нагадили, а клин, вбитый в голову, разносит мозги вдребезги. Господи помилуй, уже восемь! Пора бежать — кисти и краски ждут.
Понемногу привыкаю жить один. Если подумать, я никогда не был сильно общительным. Друзей детства иногда встречаю на улице, а одноклассников уже лет сто как не видел. Выходит, и к отсутствию близких тоже можно привыкнуть. Если бы только… если бы только дом не был таким стылым. Не думал, что придется капитально маяться с печами. Выстудив первый этаж, не могу нагреть верх. Перебраться вниз и топить только там? Или сдать кому-то комнату? Ну нет! Как бы ни было зябко и одиноко, вряд ли уживусь с чужаком под одной крышей.
Воскресным утром иду в церковь. Там тоже пронизывающий холод. Людей меньше, чем обычно. Как известно, в Советском Союзе бога нет, может, поэтому люди больше не приходят? И все же богослужение идет своим чередом — за исповедью следует славословие, священник проповедует, как обычно, для причастия всего хватает.
— Господи, спаси и сохрани! Господи, просвети и помилуй! Господи, услышь меня и даруй утешение!
— Аминь.
— Идите с миром и служите Господу нашему с радостью, — говорит священник и растворяется в глубинах алтаря.
Пока паства поет хорал, прикидываю про себя, действительно ли я «служу Господу нашему с радостью» или нет. И откуда ей взяться, этой самой радости? И какое мое действие есть служение Господу, а какое — нет? Трудно разобраться. Ловлю себя на мысли, что выхожу из церкви умиротворенным и даже как будто одухотворенным, но по дороге все услышанное довольно быстро улетучивается. О чем он сегодня проповедовал? О том, что жизнь полна трудностей, о том, что никто не ведает, когда он простудится или потеряет кошелек, а, когда умрем, тогда и начнутся судные дела. Мы всегда должны быть готовы. Приходит в голову, что сейчас нужно быть готовым к чему бы то ни было: «Будь готов к труду и обороне, будь готов к борьбе за дело Ленина-Сталина, будь готов к СО[38], будь готов к ПВХО[39], будь готов…» Обалдеть можно, каким нужно быть готовым.
— Эй, поэт! Да постой же! — слышу за спиной знакомый голос.
Про Поэта уже давно позабыл. Как-то раз не выучил заданное на дом стихотворение, но не растерялся — изложил стихотворение Барды своими словами. Класс смеялся, учитель, улыбаясь, влепил пару, а ко мне на короткое время прилипло прозвище Поэт. Глянь-ка, кто-то помнит! Оборачиваюсь — мой одноклассник Рудольф Пёле собственной персоной. Рудис…
— Куда ты так несешься? — он запыхался.
— Никуда… Привет, Рудис! Привет, паршивая овечка нашей школы!
— Ой, Матис, когда это было! — Рудис протягивает руку. — А ты не изменился. Походка все та же, чуть медленнее трамвая.
— Холодно же. А тебя каким ветром сюда занесло?
— Э… занесло. А ты? Оттуда? — он показал на церковь.
— И так можно сказать.
— Да ты в своем уме, в такое время к культовым делам склоняться? Давай лучше сгоняем куда-нибудь согреться. Куда идет латыш, выйдя из церкви?
— Только не говори, что в кабак, — улыбаюсь в ответ.
— Куда ж еще! С утра такой сушняк в горле, — он сильно поморщился.
— Что — перебрал вчера?
— Да тут неподалеку день-рождень отмечал у одной подруги. Основательно приложились.
— Ты ж тогда на юридический-то поступил?
— Да. Когда это было! Выперли меня, и слава Богу, — Рудис засмеялся. — Корпорации ликвидировали, больше никакого веселья… Да разве это учеба? А ты что делаешь?
— Малярничаю, делаю ремонты…
— Да, я слышал. Работяга. Ну и как?
— Не жалуюсь. А ты — что?
— Я… ну… кручусь помаленьку, — Рудис улыбается.
Ну, правильно, у Копельсона, отчима Рудиса, много продуктовых магазинов. Наверно, пошел по его стопам.
— Ну, а в чем конкретно, если не секрет?
— Да… всяко-разно, — одноклассник говорит уклончиво. — А тут где-то поблизости хоть какой кабак остался?
