Весна приходит под неусыпным контролем Диониса. А с ним рядом и Афродита, да и Гермес околачивается неподалеку. Как обычно, с южной стороны дома зацветают подснежники, но я их даже не замечаю. От развеселой жизни на глазах все чаще такие узорчатые очки, что, даже если не выходить из дома, весь мир кажется поляной, полной цветов. А если каким-то утром вдруг накатывает отвращение, то это лишь от недостатка кое-каких веществ в крови. Достаточно пустить по венам духа вина, и жизнь снова предстает в розовом цвете. Бывают дни, которые просто не помню, что уж там говорить об исторических событиях. Да и не сильно меня это тревожит. Мне просто хорошо.
После нескольких вечеринок и недолгих уговоров, Рудис становится полноправным жильцом. Пускай живет в комнате мамы и Вольфганга, чего ей пустовать. Он все-таки ловкач и проныра, ни минуты не сидит на месте. В его делишки нос не сую, как говорится, меньше знаешь — лучше спишь. Только наблюдаю, как приходят и уходят разные грузы, крутится масса народу, порой прямо-таки как на Рижском центральном вокзале. В какой-то день обнаруживаю, что в сарайчике чуть ли не дюжина великов. Как только что-то пропадает из магазинов: обувь, шерсть, сукно, электропроводка, зеленое мыло, запчасти для мотоциклов, жир, макароны, радиоприемники и всякое другое — Рудис тут как тут. Если хорошо постараться, раздобыть можно все, что угодно, говорит Рудис и добавляет, что он в меру своих сил латает прорехи советской торговой системы. А я вот свою работу послал подальше. Поначалу еще ходил, но, когда бригадир начал цепляться по мелочам и ругать за перегар, которым якобы от меня несло, пришлось откланяться. Зачем мне, успешному рантье, пачкать руки красками и жилы рвать в социалистическом соревновании.
Мой школьный друг шустрит не только в области коммерции, но и в общественной жизни. Приемы с изысканно накрытым столом и участием прекрасного пола у нас теперь чуть ли не каждый третий день. Чего-чего, а уж умения убалтывать красивых девчонок Рудису не занимать. Если бы не он, я бы никогда не узнал Гермину. Порой, когда немного трезвею, сердце покалывают щемящие воспоминания о Суламифи, но я справляюсь и слезы больше не лью. Она уехала в январе, а первое письмо прислала только в конце марта. Правда, с извинением, что так поздно. У нее много новых впечатлений, ах, как в Москве все грандиозно, с огромным коммунистическим размахом — нам еще многому нужно учиться. И еще была ужасно занята, а доктор Всеволод Егорович очень умный и внимательный, в Латвии таких хороших специалистов не сыскать. Медсестры съехались изо всех республик, каждый вечер ходят по городу или смотрят кино на огромном экране и так далее и тому подобное. Похоже, ей там нравится и по дому она не тоскует. С ответом не спешу. Не знаю, что ей написать. Сказать, что безумно жду ее, мог бы месяц назад, а сегодня это уже будет полным враньем. Рассказывать о том, как я тут развлекаюсь, не хочется. Она вряд ли поймет. Да и потом для письма нужно подгадать свободный момент и соответствующее настроение, а мне все недосуг. Пускай немножко подождет.
И хотя в моем доме благодаря Рудису гостит много девушек, далеко не все они приносят с собой ощущение уюта и расслабленности. Как-то, в не самый удачный вечер, промелькнули две коллеги Суламифи. Люция задержалась совсем ненадолго, Тамара на пару часов подольше. Люция, узнав меня, вначале держалась натянуто, а потом стала вести себя вызывающе. С нажимом в голосе, так, чтобы все слышали, она спрашивает, как дела у Суламифи и знает ли моя возлюбленная, как я провожу время. Свинство, конечно, да и тон, такой язвительный, что после ее вопроса мое хорошее настроение как корова языком слизала. Ну, что ты, деточка, знаешь о наших с Суламифью отношениях? И какое тебе дело до того, как я живу?
— Тебе что-то не нравится? — я спрашиваю. Она недовольно вскакивает, всем видом показывая, что собирается уйти. «Ты не идешь?» — она задерживается возле Тамары. «Нет, я еще побуду. Извини,» — когда подруга скрывается за дверью, Тамара переводит взгляд на меня. Очень симпатичная брюнетка, кажется, что должна быть довольно темпераментной, но Тамара сидит съежившись, тихо, как остановившиеся часы, и ни у кого из парней не возникает ни малейшего желания заговорить с ней или как-то иначе высказать свое внимание. У меня тоже. То, что Тамара знакома с Суламифью, а, может, даже и подруга, мешает не только смотреть в ее сторону, но и вообще чувствовать себя раскованно. Слава Богу, и она долго не задерживается — еще рано, немного за десять, когда Тамара прощается с нашей гоп-компанией.
— Матис, не пей столько, — остановившись на пороге, говорит мне она, — ты же не такой.
