Лучи восходящего солнца щекочут веки. Спросонья поворачиваюсь на другой бок, но, осознав, где я, открываю глаза и осматриваюсь. На бледно-желтом фоне стены накат — зеленоватые метелки Лаймы[48]. Явно Колина работа, валик с таким рисунком исчез вместе с ним. В углу — шкаф, напротив комод, накрытый белой кружевной, с фестонами, салфеткой. Ничего громоздкого нет. Это Колина комната? На полу — дорожка из лоскутков, пара стульев, на одном из них моя одежда. Хоть убей, не помню, как я снимал одежду. Во сне? Потягиваюсь, хочется еще понежиться во власти дремоты, но со двора доносятся голоса. Коля с хозяйкой, небось, уже заняты делом, так что негоже и мне дрыхнуть.
Напившись в кухне холодной воды, выхожу во двор. Издалека вижу — Коля косит. Довольно ловко и умело.
— Ну, доброе утречко! — из хлева выходит Алвина. — Как спалось? — Спасибо, хорошо! Волшебно, давно так сладко не спал.
— Я тебя помню. Дрова помогал принести. Хороший мальчик.
Меня разбирает смех. В памяти всплывает, как Круминьш из третьего дома гладит свою собаку и, вытянув губы трубочкой, глуховатым голосом повторяет: «Хороший мальчик, Джерик хороший мальчик…» — Чего смеешься?
— Да так. Могу еще помочь, если нужно.
— Никки уже говорил мне. Вон, идет сюда. Пошли завтракать.
— Ну, наверно, отоспался за все свои недосыпы. Как улегся, так на пятнадцать часов кряду, — Коля прислоняет косу к стене сарая и, снимая на ходу потную рубашку, идет к колодцу. — Давай-ка, полей из ведра!
Коля, покряхтывая, плещет холодной колодезной водой на грудь, плечи, спину, а потом с удовольствием растирает тело льняным полотенцем, пока кожа не покраснеет. Мне тоже захотелось. Раздеваюсь до пояса и нагибаюсь так, что руки касаются земли, а Коля льет мне прямо на затылок колючую воду. Ледяные струйки текут по шее, за ушами, на лицо, забираются в волосы. Зато, кажется, окончательно проснулся.
За завтраком сидим долго. Ужасно проголодался, но трапеза идет медленно — все время нужно что-то рассказывать и отвечать на вопросы.
— Дай же парню поесть, — тетя Алвина говорит Коле, но тут же сама задает вопрос.
Когда доходит до рассказа об увиденном на станции Торнякалнс, оба мрачнеют и умолкают. У меня опять в горле комок. Не хочется говорить об этом, а как не сказать.
— Люди же всегда и везде стремились к счастью, ведь так? — со вчерашнего дня в голове, как заноза, застряла недодуманная мысль. — С увезенными ясно — они страдают, их постигла беда, но те, кто их увез… Я не понимаю, разве они, сотворив такое, смогут дальше жить спокойно? Видел рожи солдат у вагонов — не сильно радостными они выглядели.
— Не сильно, не сильно… Матис, ты еще молодой… и на мир смотришь сквозь все хорошее, чему тебя родители научили. Это совсем неплохо — смотреть на мир сквозь розовые очки, ничего не говорю, но вот вдруг случаются такие вещи… и что? Рехнуться же можно! Господи прости, но я должен тебя огорчить — эти гады и в самом деле получают удовольствие от чужих страданий. И таких людей всегда было немало… Да что я тут распинаюсь, будто сам не знаешь. Даже маленькие дети мучают животных и радуются.
— Да, но разве так должно быть?
— Не знаю…
— Бог их накажет! — свое слово вставляет Алвина. — Сейчас они радуются нашему горю, а потом в аду гореть будут. Вот увидите!
— Как же, увидим! Тогда и нам в ад лезть придется, — возражает Коля.
— Не шути так! Ты ж не дитя малое. Если б ты, язычник, верил, тогда б понял, о чем я говорю!
Суровые нотки в ее голосе звучат забавно, и улыбка сама возникает на губах. Да, Коля тут уже неплохо обжился, раз не побаивается поддеть хозяйку. Язык зачесался от желания помочь Алвине словами Иисуса: «Вы будете страдать в мире, но мужайтесь! Я победил мир!» — но вовремя притормозил. Не уверен, что сам способен «мужаться». И никогда бы не посмел сказать что-то подобное увезенным, кого зло коснулось безжалостнее и больнее всего. Даже в мыслях. В устах такого, как я, купающегося в свободе, подобные речи были бы чистым лицемерием или даже кощунством. Сказать им такие слова может только Христос, только он и никто другой.
— Сосед нашептал, что эта нечисть и тут шныряла. Эглитисов забрали. Они-то чем согрешили? И что теперь будет? Каждую ночь будут ездить, пока всю Латвию не вычистят?
Ответа не знает никто. Будут ездить, не будут, нужно быть начеку. Коля встает и начинает топтаться по кухне, пока я торопливо доедаю завтрак.
— Пойду сено поворошить. Наверно, уже подвяло.
— Давай я тебе помогу?
— Э-э… лучше не маячь. Кто знает…
— Тогда давай другую работу.
— Посмотрим. Алвина…
— Мне не к спеху. Что я — настоящего мастера в огород полоть отправлю?
— Ну, побездельничай пока. Я тебе что-нибудь придумаю.
— Тогда схожу к Этельсону, может, есть новости от друга, — вспомнил про Рудиса.
— Ане опасно?
— Я осторожно. Думаешь, за мной уже собак по следу пустили?
— Ну, не так чтобы… ноты смотри! Мало ли что…
— Я тебе папиросы принесу.
— Ну, это в точку. У меня как раз заканчиваются, — Коля вынимает кошелек и протягивает деньги. Я отказываюсь, мол, у меня есть, но он силком запихивает несколько бумажек в карман моего пиджака.
