Смагул, казахский юноша, возвращался из армии домой. Он вез с собою двух мальчиков, сыновей человека, с которым познакомился в далеком селе. Большое село с монастырем, отданным теперь под железнодорожное училище, находилось рядом с воинской частью, где служил Смагул. Дружба между пожилым человеком и молодым казахом началась с того, что однажды в выходной день машинист-наставник училища увидел на улице бравого, подтянутого солдата, вспомнил свои годы службы, умилился и, заговорив с ним, повел к себе в гости. С того дня солдат часто бывал в большом шумном доме машиниста, где жили, кроме хозяев и четверых детей, еще и две старухи, одна совсем древняя и дряхлая, никогда не выходившая из дальней комнаты. Хозяйка, приветливая крепкая женщина, настолько привязалась к Смагулу, что посылала сыновей в воинскую часть, когда он почему-либо долго не заходил к ним. И в дни праздников, если солдат оказывался в наряде, с мальчишками отправляла праздничную домашнюю еду, чтобы он утешился в казарме. Солдат тоже привязался к этой семье и, когда бывал в увольнении, первым делом шел в знакомый дом с зеленой крышей. Дети считали его своим, и Смагул не раз слышал, как младший брат, ссорясь со старшим, хныкал и грозился пожаловаться «Семену», то есть Смагулу. Когда подходил к концу срок службы, он написал матери, прося у нее разрешения на то, чтобы привезти с собой на лето этих братьев. И вскоре из Казахстана пришло согласие, а в селе начались сборы. Причем Смагул, чтобы окончательно успокоить родителей мальчиков, пообещал доставить их назад сам. Хозяин был в рейсе, когда настал день отъезда Смагула, но хозяйка отпросилась с работы и проводила их до станции. И там, несчетно перецеловав всех, со слезами рассталась с ними. Смагул сам едва не прослезился, а ребятишки были веселы, как на празднике, и влезли в вагон, даже не оглянувшись на мать, которая понуро стояла на платформе, прижав к носу платок.
А тем временем в глинобитном доме, в одном казахстанском селе, что недалеко от станции Тюлькубас, готовились их встречать. Куплен и приведен был во двор жирный баран для тоя; детвора, столпившись возле, пыталась кормить его зеленой травою. Старший брат Смагула, Темирбай, привез муки, ящик ситро, а мать вместе с Айжан, женою Темирбая, принялась все чистить и скрести в доме, перетряхивать ковры, кошмы и атласные одеяла. Невестка оделась в брюки, закатала рукава пестрой кофточки, повязала низко, на самые глаза, платок и работала столь ловко, что свекровь лишь одобрительно поглядывала на нее, не делая никаких замечаний. Айжан была взята в дом, когда закончила первый курс в институте, после свадьбы продолжала учиться в Чимкенте, но, родив сына, на год ушла в отпуск. Темирбай хотел, чтобы матери было хорошо, также хотел, чтобы и жене было хорошо — мать это видела, — и потому не решался сказать Айжан, чтобы она осталась дома, перейдя на заочное обучение. А ей хотелось скорее вернуться в город, и веселым голосом она вслух рассуждала, как поедет осенью в Чимкент, получит место в общежитии и, обложившись книгами, примется наверстывать упущенное. На что мать, знавшая сердце своего старшенького, не могла высказать решительно, взывая к благоразумию снохи: как же она сможет оставить свое дитя, беспомощного верблюжонка, Адильханчика, и мужа, и очаг свой, только что созданный? Возможно, ничего не скажет сдержанный Темирбай, но как бы с ним снова не приключилось беды, подобно той, что была совсем недавно. Его за что-то неладное в комсомольской работе поругали в райкоме, так Темирбай пришел домой, молча лег в постель — и вскоре пришлось отвозить его в больницу. Красивый он, чернобровый и круглоглазый, как олень, и строен, как девушка, и плечами широк, но сердце у него слишком нежное, а теперь и больное… Об этом думала мать, поглядывая на свою келин, которая, изогнув тонкий стан, — совсем девичий, словно бы еще и не был он сосудом новой жизни, — склонившись над развешенным алым одеялом, ласково поглаживала его лоснящийся сгиб белыми ручками.
А вечером мать, поставив тесто и накормив внука, подсела с ребенком на руках к Темирбаю, который сидел на сложенном вдвое одеяле, задумчиво потупившись. Младшие дети, их друзья и Айжан смотрели телевизор в соседней комнате, и оттуда доносились веселые голоса. Скуластое, коричневое, с низкой переносицей и широкими ноздрями, лицо матери Темирбая не было красивым. Но была степная свежесть и подрумяненная солнцем чистая смуглота в этом лице, и ее улыбающиеся, с волчьим косым поставом, карие глаза казались сыну очень красивыми. И еще ему нравилось, что мать его сухощава, очень сильна, большерука, что никогда она не жалуется на здоровье, не любит разговоров о хворях.
— О чем думаешь, солнышко матери своей? — ласково обратилась к нему мать. — Почему не смотришь соревнование по футболу?
Темирбай улыбнулся, ничего не сказал в ответ, лишь накрыл глаза густыми и длинными ресницами, уставился себе в колени.
