В этот день я, сытый щами соседки, не готовил дома обед. Утомившись после многих часов ходьбы по лесу, прилег отдохнуть и забылся вязким, душным сном. Проспал часа два и уже незадолго перед тем, как проснуться, я увидел удивительный по своей яркости и осязаемости сон. Мне снилось, что иду по дороге, там, где она ближе всего подходит к реке, — за Дашиной горою. Дорога была в палевой мучнистой пыли. Пекло солнце, рядом по дороге бесшумно скользила моя черная тень, кривясь и западая концом своим в изрытые машинами глубокие колеи. Во сне я помнил, что должен спешить на похороны дочки вдовы Конновой, — оказывается, девочка умерла не много лет назад, а только что, на днях. И я обязательно должен присутствовать на похоронах. Но вдруг захотелось мне побывать у одного красивого места в сосновом бору, я свернул с дороги и направился к нему, зная, что поступаю неразумно. Спеша изо всех сил, я вскоре оказался у того места: в низине, окруженной грандиозными соснами, располагалось коричневое озерце с отлогими берегами, поросшими толпами папоротников. В неподвижной, настоянной на водорослях, темной, как чай, воде отражалось подножие бора. Я постоял возле этого озера, глядя на опрокинутые в бездну стволы сосен, и испытал необычайное, волнующее и какое-то странно облегчительное чувство, доселе неведомое мне. Ощущение было такое, словно я знал это место еще при каком-то ином, забытом и теперь непостижимом существовании, и тогда я бывал неимоверно счастлив именно возле этого лесного озерца, блистающего голубыми всплесками отраженного неба. Рядом с этим блеском повторенного небесного света насквозь, до дна, просматривалась густо-коричневая болотная глубь воды. Я должен был хоть когда-нибудь прийти на это место — и вот пришел… Но надо было спешить — подспудное беспокойство ни на минуту не покидало меня во все радостное время моего свидания с озером. И вскоре я вновь шел назад, к жаркой и пыльной дороге. За то время, что ушло у меня на прогулку, здесь никаких перемен не произошло: та же пыль, нещадное солнце… И я не опоздал: как раз из-за поворота выходила похоронная процессия. И хотя мне было известно, что она умерла и это ее хоронят, — все равно, увидев толпу людей, сплоченных вокруг высоко, на плечах, вознесенного гроба, я так и ахнул от горя, отчаяния и страшного чувства непоправимости… Я стал рвать цветы с обочины дороги и, плача, обрывать лепестки и лепестками цветов устилать путь, по которому торжественно следовали ноги людей, несущих гроб… А затем установили гроб на стульях и стали отдыхать. Я был уже в толпе людей, мы сидели вдоль дороги, и одна из моих сестер, самая недалекая и не очень любимая мною, сказала с необычной для нее возвышенной печалью и воодушевлением:
— Вот говорят, что человек уходит куда-то, а куда он уходит, собственно? Я знаю, что никуда он не уходит. Он всегда с нами, и мы всегда с ним, и только горе мешает нам разглядеть это. А красивое горе дается нам для того, чтобы мы в конце концов поняли, как надо любить и какое это вечное вещество — любовь. Оно как это солнце, и эта земля, и эти облака в небе. И если мы очень любим человека, то его можно и не хоронить, а оставить дома — пускай себе лежит, как будто спит, и все будет в порядке.
Слушая странные, влекущие и словно бы очень разумные слова сестры, я плакал, склонив голову над дорогой, и, проснувшись, я еще долго плакал. И словно бы это не я, а кто-то другой рыдал, внезапно застигнутый непродыхаемым туманом горя.
В окно уже было видно, как пожелтел воздух предзакатного неба. Я поднялся с постели и вышел на улицу, неся в душе прозрачность ясного понимания: хотя сон уже кончился, не продолжается, но имеет продолжение нечто самое главное, самое близкое и высшее для души, самое божественное, что пронизывает насквозь, объединяя, — миры наших жизней и наших снов. Я зашел в сарай, взял топор, молоток, горсть гвоздей и с инструментами полез на крышу, чтобы перебрать старую дранку и закрыть кусками рубероида на том месте, где крыша протекала в прошлый дождь. Когда я, сидя верхом на крыше, осторожно вбивал гвоздь в рейку, которою собирался прижать край рубероида, внизу раздались голоса, и я увидел подходивших к моему дому Миленину и еще какую-то небольшую женщину с сумкой на боку. Остановившись под избой, они смотрели на меня снизу вверх, прикрывая руками глаза от вечернего, бьющего низко солнца. Поговорив со мною громкими голосами, женщины ушли, оставив под камешком голубой лист телеграммы.
Оказывается, меня срочно вызывали на работу… Тогда я, спустившись с крыши, шел с инструментами к сараю; на душе было ясно, беспечально, и много лет прошло с того времени, но до сих пор мне кажется, что когда я проходил двором, то за густыми кущами колючего терна стояла она, чья любовь представляется мне бесшумной сильной птицей, летящей вместе со мною по времени, преодолев плен земной, — и сколько бы я ни жил, она всегда будет где-то близко.
