К обеду я возвращался домой, неся полупустое лукошко, в котором лежали кое-какие подберезовики, моховики, свинушки. Старуха разглядывала мой сбор с удивлением и затем уставлялась мне в глаза сквозь толстые очки.
— Был в лесу, а один мусор приволок, — упрекала она.
— Нету, бабка, грибов, не попадаются мне, — лгал я, отводя глаза.
— А другим, видать, попадаются. Вон на станции гляди, что творится. Вся платформыя корзинами заставлена. Грибников тьма, и каждый с белыми грибоцками.
Миленина мрачно смотрит на меня, поправляя корявым, в черных поперечных трещинах, пальцем очки на носу — рыхлом носу сэра Уинстона Черчилля. Выпуклый живот ее, обращенный на сей раз в мою сторону, обтянут вылинявшей тряпицей старого платья со следами сажи, зелени, земли и прочей нестрашной грязи домашней работы. Вытерев руку об эту ветхую и кое-где уже посеченную до ниток ситцевую выпуклость, старуха принимает обычную свою позицию — становится ко мне боком — и говорит:
— Пойдем шши есть, пока горяцыи.
— Не хочется что-то, — отказываюсь я, пожалуй, слишком поспешно.
— Идем, много наварила. Сама не съем, все одно свиньям выливать.
И я вскоре хлебаю горячие щи с салом, сидя за некрашеным маленьким столом со столешницей в три доски. А Миленина сидит в углу под иконой, удобно сложив руки на животе, рассказывает, поглядывая то в окно, то на меня:
— Эх, как замучилась Нюрка Коннова с доцкой-то, как испереживалась! Корову держала, так продала и корову, все на лекарства. А девка лежит на кровати и кашляет. Тошшая стала-а! Страх один взглянуть. Нюрка, бывало, идет из магазина, станет на дороге и в забор смотрит, как слепая. «Не могу, — говорит, — Трофимовна, тяжело. Хоть бы скорей померла, все равно не жить». Плакала-а! Одна ведь доцка была… Бывало, вынесет ее на руках во двор да посадит под яблоню, подушками обложит. А та голубая вся, тонкая, как комарик, и все кашляет, кашляет… А ты цей-то будешь? — неожиданно прерывала рассказ старуха.
Я сказал чей…
— Знаю. Так вы и не родня им. А говорили, что племянник. Ну, это дело ваше. Верно, задолжала Нюрка денег али какой другой долг был, — рассуждала вслух Миленина, глядя в окно и привычным движением руки поправляя очки на носу. — Дело ваше… А родни-то другой у Нюрки Конновой нету?
— Не знаю.
— Ну, разве скажешь. Небось рад теперь до смерти. Ишшо бы не рад, вон какой дом бесплатно достался, — бормотала она вслух мысли — привычно своему постоянному одиночеству. Муж ее и сын погибли на войне, дочь жила во Владивостоке.
