Каждое утро я ухожу за ними с ивовым лукошком, дужка которого оплетена синим радиопроводом. Лукошко принадлежит старухе Милениной, соседке, у которой я беру молоко. Мы договорились с нею, что за молоко я расплачусь не деньгами, а моим грибным сбором. Заключена эта сделка был в один из прошлых дождливых дней следующим образом.
Я лежал на деревянной кровати и дремал, когда в шум дождя, широкий и давний, ворвался частый стук в окно. Выглянув, я увидел сквозь плачущие стекла темную, укутанную в платок голову старухи. Пришлось сползать с кровати и выходить на крыльцо. Старуха топталась внизу, на мокрой зеленой дернине сбоку крыльца.
— Неколи мне будет, да и ноженьки болят после операции, — начала она и, повернувшись, стала ко мне боком. — Вон вику пора прибрать, после дожжа самое и нальется вика, тут и коси косой.
— Не умею я косить, бабка, — сразу же признался я. — Никогда не пробовал даже.
— Да я ж тебя не косить! — возразила старуха. — Сама и смахну, и посушу, и на высотку закину.
— Чего ж тебе надо тогда?
Передо мною была грузная старуха в очках, очень похожая на Уинстона Черчилля тех газетных карикатур, которые фигурировали в дни моего детства и отрочества. Знаменитый британский премьер изображался обычно с толстой сигарой в углу рта, у старухи Милениной сигары не было, но широкий рот в виде подковы и у нее лихо загибался концами книзу.
— Ты мне грибов наташши, а я с тебя за молоцко денег не возьму.
— Каких еще грибов? — спрашивал я. — Я ведь в лес хожу не за грибами. Много ли тебе принесу, Трофимовна?
— Что попадется, то и бери. Сколько наберешь, столько и ладно, без нормы. Я ведь раньше за грибами ходила мно-ого. Сколько следов моих в лесу осталось. А теперь устала, ноги больные стали.
Таков был наш договор: «без нормы»… После теплых дождей пошел такой вал грибной, что хоть косой коси, и я без особых трудов натаскал бабке Милениной, наверное, с полсарая самых отборных беленьких. Она их сушила в русской печи, раскладывая отрезанные шляпки на противни, устланные соломой.
Особенно много грибов было в светлом березнике, куда я выходил, пройдя сосновый бор, пересеча широкое поле и затем, уже на окраине березника, перебравшись через большой овраг с барсучьими норами. Лес высился просторный, без подлеска и с травою мелкой, плотным руном покрывающей землю вокруг старых деревьев. Здесь белый гриб бывал необычайно хорош: плотный, с бурой матовой шляпкой, испод которой был холстинной белизны. Каждый такой гриб стоял в зеленой мураве, словно чеканное изделие мастера.
Принеся старухе много корзин подобных грибов, я почувствовал, что у меня больше нет охоты собирать их, и мне хотелось расторгнуть договор с Милениной. Я понимал, что старуха слукавила со мной и весь товарный гриб, которым я обеспечил ее, давно перекрыл стоимость молока, уже выпитого мною и того, что предстоит выпить. Но мне не хотелось считаться, и я продолжал ходить в лес с лукошком, почти ничего не собирая в него. Теперь я ходил по лесу с чувством отрешенности и свободы от всякой грибной страсти и алчности. Бродил по знакомым полянам и опушкам, видя повсюду прекрасные грибы и не посягая на их жизнь. И, словно угадав мою необычную мирность, лес мне показывал, уже не тая, все свое неимоверное грибное богатство. Никогда я не предполагал, что их может быть такое изобилие. Иногда я опускался на траву и подолгу сидел, словно гость, в окружении больших семейств красивых чистоголовых боровиков. Я осторожно трогал пальцем, слегка пошатывал какой-нибудь коренастый крепыш у своих ног, ощущая на сердце еще не испытанную доселе радость.
Однажды совсем недалеко от меня мышь взобралась на шляпу могучего боровика, словно на купол здания, и принялась выгрызать на ней ямку. В другой раз я увидел, как белочка, привстав на задние лапки, пробовала бронзово-красный подосиновик, состругивая зубками его макушку.
И эти маленькие тайны леса, обычно недоступные человеческому взору, вызывали во мне особенное волнение, обостренное чувством вины перед старухой Милениной, которой не достанутся эти хорошие грибы. В извечной лесной войне грибников и грибов я изменил людям и перешел на сторону противника. Среди них я даже завел знакомцев.
На кочке, у края вырубки, зараставшей густым осинником и березовыми прутьями, жил одинокий Великан — с огромной головою белыш. Такой может разве что присниться в грибном кошмаре. У стоявшего на отшибе, сероствольного дуба обитал в траве Помятый — с бурой, раздвоенной веткою сушняка, неровной шляпкою кряжистый гриб. Я его тщательно маскировал, укрывал наломанными и воткнутыми рядом в землю метелками пахучего можжевельника, — чтобы Помятый не стал легкой добычей случайного грибника.
Я бродил по каким-то чащобам, а потом выходил на небольшие замкнутые поляны, дремлющие в зеленой полумгле, земля которых была сплошь покрыта огромными колониями желтых лисичек. Я мог бы набрать их Милениной, но она лисички не заготавливала и не употребляла сама, считая, что от них пахнет болотом.
