Я наконец открываю глаза и нехотя встаю с деревянной старой кровати. Готовлю себе завтрак на электрической плитке, что-нибудь немудреное: яйца, картошку на сале, кофе с молоком. После завтрака я выхожу на высокое крыльцо и, жмурясь под нарастающим утренним светом, долго смотрю на Дашину гору. Меня тянет туда, гонит какое-то странное нетерпение… И когда уже стою возле знакомой железной ограды, положив на нее руки, то как бы обретаю некое всеведение: ясность души настает необыкновенная, прозорливость печали неимоверная. Я способен ощутить, как свое собственное, прикосновение росинки к утреннему воздуху. Я как бы знаю тайну глубокого родства не стертого еще с неба месяца с замершими кладбищенскими травами. Но я постигаю и тщетность неистовых надежд всех этих буйных трав и цветов — их напрасное ликование и торжество над прахом тех, что лежат у них под корнями. И, словно взывая о помощи, обращаются ко мне сквозь густое плетение трав и корней лики тех, которые были когда-то гордыми и смиренными, щедрыми и алчными, добрыми и злыми. Я почему-то представляю их толпою бедняков в рубище, выпрашивающих у меня глоток воздуха, кусочек синевы неба, одно лишь мгновенье божественной яви. И среди всей этой ветхой толпы я не в силах различить бледную девочку с высокими дугами бровей, светлыми серыми глазами, с которою у меня здесь, на высоком холме, продолжалось распознание того дива бытия, которое открылось после первого поцелуя. И это вопреки болезни — она с каждым днем все страшнее вставала меж нами. Я видел, что разлука наша уже близка, и словно хотел в мучительных поцелуях ее горящих губ найти спасение или хотя бы возможность заболеть тоже и, разделив ее участь, слиться с ней. Однажды после боксерской тренировки я пришел на свидание весь избитый, с рассеченной губой, и она, обхватив мое лицо руками, бережно поцеловала рану. Сначала чувство было острое, нестерпимое, встряхнувшее все мое существо, затем к нам обоим пришла наконец спокойная и радостная решимость. Мы опустились, как и два года назад, в ворох душистого сена. Но в эту минуту что-то испугало мою любимую, она откатилась в сторону и, закрывая руками светлую грудь, привстала на колени, оглядываясь. Миг — и наваждение кончилось, к нам вернулись стыд и страх, и черная, со светлыми пежинами корова, невольная спасительница нашей чистоты, грохотала за бугром латунным боталом.
Не знаю, как я очутился здесь, на самом дне оврага, с каких пор сижу на белом дне высохшего ручья, пересыпая из ладони в ладонь песок. Я оплакиваю любовь несвершенную, дайте мне посидеть в темном овраге, в сырой черемухе, где никто меня не видит. Не искупить мне вины перед той, которая сидела когда-то рядом со мною на Дашиной горе, глухо покашливая в платок и с жалкой улыбкой отворачиваясь. В те времена нашего жестокого послевоенного детства девочку так и прозвали «Худая-кашляет»… Она не заплакала, когда услышала от меня, что я уезжаю из поселка, — она мучительно кашляла. Потом взяла с меня слово, что я буду писать ей письма… Я написал ей всего два письма, потом перестал отвечать. На новом месте, в большом сибирском городе, я продолжал заниматься боксом и скоро стал чемпионом среди юниоров. А после окончания школы поехал в Москву и был принят в университет… Я не знаю, как и никто в мире, во что обращается любящий дух человеческий и откуда он подает свой тихий бессмертный голос. Но я знаю, как знаю холод и зной, дружество и неприязнь, победу в бою и поражение, что жива любовь. И тот малый прах, что забирает земля, уже ничего общего не имеет с высшим бытием ее. Я ощущаю, как ощущают теплой после сна щекою густую прохладу утреннего воздуха, то мгновенье, когда эта живая любовь касается меня. И чтобы ощутить подобное прикосновение, единственно для этого, я каждый день хожу на Дашину гору…
Оттуда видны в туманной низине, в млечном пару раннего утра, шиферные и железные крыши поселка. На двух возвышенностях стоят церкви, одна из которых действующая (потому и сверкают на пепельном фоне неба золотые капли ее куполов), вторая занята под автобазу — мощный шлемовидный купол храма потускнел, обрешетел. И, полукругом обнимая поселок, справа высится сосновый бор на зеленых сочных холмах, — туда я и направляюсь после того, как постою у могилы и впитаю в сердце вместе с печалью чувство какого-то бескрайнего покоя.
Я уже почти месяц живу здесь. Обо мне, кажется, все позабыли — и дома, и на работе, — никто не нарушает моего одиночества. Ярый июль завершился днями синими и высокими, под чистым небом. Зрелая зелень лесов и лугов стелется, горит у подножия этого неба. На прошлой неделе пролились трехдневные щедрые дожди, земля глубоко впитала влагу и выработала еще больше зелени, ярких красок для цветов, а в бору и по полянкам чистого березника лесная почва выдавила из себя множество благородных грибов.
