— Заходи скорее, — пригласила девушка, бледная и рябоватая, как-то очень внимательно посмотрев на нее, и, когда Охотница вслед за нею вошла в коридорчик, спросила с интересом: — А кто он тебе?
— Брат, — соврала Охотница.
— Иди сюда! — И ее провели за барьер, а потом в какую-то дверь, за которою оказались деревянные крашеные ступени, ведущие наверх.
В большой комнате, где она очутилась, стояли у стен и вдоль окон штук пять кроватей; крайняя, справа у двери, была выгорожена ситцевыми занавесками. Здесь и жил, оказывается, Кузьма, женившись на одной из работниц почты, — занавески отделяли их семейный угол от остального помещения женского общежития. В комнате было чисто, очень тепло, и Охотница сняла свою косматую шапку, стоя у входа возле сумок, брошенных на пол.
Перед нею сидела на стуле Нина, жена Кузьмы, и надевала на маленького мальчика цигейковую шубу. Голова мальчика была повязана белым платком, сверху мать натянула шапку с помпоном, под которой скрылся выпуклый лобик и остались на виду лишь глаза да круглый бледный нос. Завязывая шарф, Нина повернула ребенка спиною к себе и поверх него враждебно посмотрела на гостью.
— Какая еще сестра? — сказала она, усмехнувшись. — Никакой сестры у него не было.
— Ну тогда, может, знаешь… — неуверенно произнесла Охотница.
— Конечно, знаю, — тотчас отозвалась Нина. — Я все знаю. А от меня вам чего надо?
— Да ничего, миленькая. Вот до Кузьмы в больницу сходить. Давай вместе и сходим, — попросила Охотница, униженно глядя на Нину.
— Чего?! — спросила та, исказив лицо.
— Ну так скажи куда, сама схо́дю, — быстро поправилась Охотница.
— Он умер, вам понятно? — сказала, непримиримо глядя на нее, Нина. — Умер, поздно спохватились. И до свидания теперь, нам с вами не о чем говорить.
— Господи, не успела, значит, — потупилась Охотница.
— Вот-вот… Не успела, — все так же враждебно отвечала Нина, нагибаясь к сыну и его шарфиком вытирая свои глаза.
Охотница шагнула вперед огромными валенками, от которых остались влажные следы на крашеном полу, и, нагнувшись к мальчику, неуклюже погладила помпон на его шапочке.
— Как зовут тебя, парень? — спросила она ласково.
— Саша, — готовно ответил мальчик, запрокинув голову и снизу внимательно глядя на нее.
— Сашкой… ишь ты, умненький… Не озорничай, Сашка, мамку слушайся.
Затем выпрямилась и, наложив свои красные руки на плечи Нины, сурово произнесла, глядя на ее простенькую завитую голову:
— Будет, не реви. Я тебе, девка, ничего худого не сделала… А Кузьмовых грехов тут тоже нету, а если и было что, то теперь не считается. На меня не обижайся, а дай-ко мне адресок до кладбища, где его могилка находится. Навестю Кузьму да поеду домой.
И под вечер ехала куда-то по Москве, путаясь на переходах метро, заглядывая в бумажку и немо шевеля губами, читала трудные названия каких-то станций. Наконец вышла где надо и влезла в переполненный автобус, а там ее чуть не свалили с ног. Долго ехала до конечной остановки и уже в невнятной мгле прибыла на огромное кладбище. Народ у входа еще был, какие-то добрые люди старательно объяснили ей, по какой дорожке идти, чтобы попасть в лесок, где находится участок номер тридцать четыре «А». Однако сбилась с пути и на таковой участок не попала, а может, и попадала, да только не смогла разобраться — их столько было на этом огромном московском погосте: чахлых березовых лесков, полянок, сплошь покрытых могильными камнями. Свет фонарей давно кончился, и по снегам был разлит лунный полумрак месяца, невысоко воспрянувшего над кладбищем. И где-то среди несчетных плит, торчащих стоймя над черными своими тенями, находилась такая же, как и другие, каменная могилка Кузьмы… Которого уже не было — умер, хотя и был на целых три года моложе ее… Охотница брела, спотыкаясь, по городищу мертвых, уже понимая, что никакими силами ей не отыскать последнего прибежища несчастного Кузьмы.
Неровно отрезанный месяц вставал на пути то слева, то справа, на безлюдье кладбища некому было слова молвить, и в душе у Охотницы накипало что-то страшное, тяжкое и неудержимое. Она сошла в сторону с дорожки и, бросив на снег пустые сумы, припала головой к первой попавшейся могиле. В ней лежал какой-то Гусев Н. Ф., но Охотница на это не обратила внимания и закричала, обращаясь к затерянному среди мертвых Кузьме:
— Ой да ты сударь мой, сударь ненаглядный! Ой да че наскучился жить-поживать с хозяйкой своей! Да на кого ты оставил Саньку свово — ему свет сиротить, слезы сироте лить, куском чужим попрекаться! Че намучился, наскучился, ушел ты в отход, сударь мой, да без топора и без пилки лучковой! Да с того отхода никто назад не ворочается, деньги в платке домой не принесет, подарочком не отсылается! А спокинул ты всех, оставил, лучшу кралю себе нашел — тесину гробову, лучших детушек — ангелов Христовых…
Затем приподняла со снега голову и пробормотала, вспомнив другого — своего — сына от Кузьмы:
— Не здесь лежит твой тятька. А где лежит, не знаю.
Вспомнила и черноглазых близнецов, Светочку и Мишку, и виновато призналась, глядя в те черные их глазенки:
