А потом ее разморило в тепле, и она постепенно стала терять это отдельное ощущение себя — в теплой дремоте растворялись мысли и чувства, могущие принадлежать только ей, и вместо этого в склоненной рыжей голове ее проносились непостижимые видения. Ей казалось, что окружавшие ее люди незаметно превратились в деревья, таким образом она оказалась в лесу, где на каждом стволе сосны или осины ясно видны были шрам или короста от раны. И в этом чутком лесу, внимательно взирающем на нее со всех сторон невидимыми очами деревьев, ей предстоит, стоя босыми ногами на зеленом мху, снять все платье с себя и предстать нагой и беспомощной, прикрываясь руками… Такое усилие надо сделать, чтобы самой тоже стать деревом — и тогда хоть руби топором и режь на части, будет не страшно и, наверное, намного меньше боль, чем у человека при жизни. Деревом быть, конечно, лучше, соглашалась она во сне.
После ей казалось, что скакал перед нею волк — скакал и весело смеялся, радуясь долгожданной встрече с нею. Он говорил ей, что зверем жить действительно хорошо, только вот убьют их скоро всех. И тогда она огромным усилием воли, не желающей ничего знать, кроме сладкого сонного самозабвения, заставила себя вспомнить, что перед нею прыгает тот самый приблудный волк, которого застрелил ее отец. Но не могло быть, чтобы он снова взял да и воскрес — и с этим сомнением на сердце Охотница стала медленно приходить в себя, вновь превращаясь из дерева в человека; и тесный дремучий лес вокруг нее, весь наполненный шорохами и хлопками падающего снега, тоже снова превращался в дремлющую, кашляющую толпу из разных людей… К чему бы такой сон, мыслила она мутной головою, тяжко зевая в руку, и вдруг спохватилась, что нет шапки на коленях.
— Ах, озорники, украли! — громко произнесла она, и многие дремлющие головы приподнялись и с любопытством обернулись к ней. — Шапку уперли, жулики! — пояснила она этим любопытствующим людям.
Хорошо, что у нее было чем накрыть голову — в сумке лежал платок, слегка сырой, в который были завернуты мороженые зайцы, оставленные девушкам на почте. Охотница обвязалась им до бровей да так и сидела далее, задумавшись над странным сном. И люди дышали вокруг нее, как деревья в лесу, и среди них она была затеряна со своими детьми, с безвестной судьбою своей, и гулко откашливался простуженными глотками старый Курский вокзал, которого уже нет теперь.
Сосед мой Родионыч человек сложный, а когда выпьет, то и прилипчивый весьма, смотрит тебе в глаза пристально и, засунув руки глубоко в карманы штанов, заводит витиеватые разговоры.
— Простите меня, — говорит он, к примеру, — извините старого дурака, то есть я и есть, может быть, старый дурак, а вы молодые, образованные… Но я о чем хотел спросить, то есть давно поинтересоваться желаю…
— Ну, так о чем же, Родионыч? — обычно говорю я, заранее набираясь терпения.
— Никак не пойму я… — со значением упирает старик и сурово смотрит в глаза. — Может быть, я не то скажу, а может, и то, однако я интересуюсь… Могу я, старик, поговорить с вами откровенно?
— Можете, — покорно отвечаю я и жду.
А он пошатается, пожует губами, все так же многозначительно и сурово заглядывая в глаза… И когда я теряю терпение и хочу под какою-нибудь благовидной причиной ретироваться, он перебивает довольно властно:
— Тише-тише! Я говорю, а вы слушайте…
— Так слушаю! — начинаю сердиться я.
— Не кричите… то есть не шумите, такой-то такойтович, я не обижаюсь, и вы не обижайтесь… — И так далее, пока не запершит у него в горле и не примется он кашлять надсадно, высунув багровый язык…
Но нет в деревне человека молчаливее, когда он трезв; и, хмуровато поглядывая из-под лохматых темных бровей, он не сразу ответит на заданный ему вопрос, а сперва основательно обдумает, взвесит и скажет что-нибудь всегда по существу и толково.
Когда-то он был плотником-отходником, повидал белый свет, и войны хватил сполна, и воспитал со старухою четырех детей, а теперь окружен многочисленными внуками и, как говорит сам, устарел и смотрит на бугор. А «бугор» — это бывшее приходское кладбище в соседней деревне Колесниково, на котором когда-нибудь похоронят и его.
Мы не раз с ним работали вместе по моей домашности, пилили дрова, пристраивали цоколь к избе, делали обшивку вагонкою внутри дома — но постепенно я отказался от услуг бывшего мастера. То ли он на самом деле устарел, то ли печальные размышления постоянно довлели ему, но работал Родионыч небрежно, не как хотелось бы мне, и я откровенно это высказал ему. А он и не обиделся. Дело в том, объяснил старик мне, что он плотник-монтажник высшего разряда, а ко всякой тонкости не приучался да и силы уже не те.
— Все, такой-то такойтович, — гудел он, — поработал я уже свое, неинтересно мне. Я уж и все инструменты свои пораздал да порастерял.
