— И ваш не здесь лежит. Обещано было письмо написать — не написал. Не надо было, наверное, его отпускать… Сказать: Михаил Григорьич, мол, не уезжай, сделай милость… В ноги повалиться… А я отпустила: не нужна, мол, так и не надо. А он, видать, умирать поехал.
По порядку вспомнила затем двух Вахмистрят:
— А ваш тятька где? Жив ли, помер? Ведь давно других повыпустили, а об нем ни весточки, ни «умершей» нет…
Шла ватага припозднившихся рабочих, закончив очередной урок для завтрашних похорон, наткнулась на скорбную лежку Охотницы. Подвыпившие шумные мужики с лопатами и ломами на плечах прошли мимо, лишь один из них, низенький и длиннорукий, словно горбун, в расхристанном полушубке и в развязанной шапке, чьи уши торчали как у собаки, остановился рядом в пьяном удивлении:
— Женщина?! Ты чего здесь находишься? Который час, знаешь?
И, не получив никакого ответа, он слегка обиделся.
— Эй, Гусева! — позвал он строгим голосом, прочитав на могильной плите фамилию похороненного. — Кончай панихиду! Ехай домой, а то скоро последний автобус пойдет. Слышишь, Гусева!
— Я тебе не Гусева, — поднявшись с земли во весь свой рост, отвечала Охотница. — Дьяволы, дармоеды бессовестные! Дайте хоть поплакать человеку.
— Ну давай плачь, — рассмеявшись, согласился могильщик, высморкнулся в сторону и отправился догонять товарищей.
Неизвестно, когда выбралась Дуся к воротам кладбища, где было совершенно безлюдно. На автобусной остановке шелестели брошенные на затоптанный снег бумажки, гонимые ветром. Громадная и загадочная ночь, тускло отсвечивающая в далях городского неба желтушным заревом, простиралась перед нею, и Дуся покорно стала возле скамейки, решив дожидаться первого утреннего автобуса, если ночные уже не придут. На душе стало спокойно и пусто после выплаканного горя, и больше не жаль было женщине, что жизнь получилась такая, какая у нее вышла. Рядом со столь огромным количеством могил нечего было страшиться и самой смерти, которая когда-нибудь все равно всех заберет — и ее, и детей, и всех тех, которые хоронят и затем ходят сюда навещать своих покойников.
Охотница равнодушно прислушивалась к железному скрипу, шорохам и треску мороза, который свирепствовал кругом вне того крошечного тепла, что хранилось под ее одеждой. Тепло могло вовсе выветриться к утру, и тогда ледяная оболочка закутает ее тело, но Охотнице наплевать было, что именно так может закончиться ее жизнь. Она не верила в бога, как верила ее покойная мать, но, если бы сейчас он появился перед нею, Охотница сказала бы ему: чего ты нас заставляешь работать, детей рожать, мучиться и умирать? Делай это сам, а нам этого не надо. Но вместо бога к ней подъехала легковая машина, появившись из безвестных ночных аллей. Машина остановилась точно перед нею, открылась дверца, и наружу выглянул очкастый немолодой человек.
— Садись, мамаша, подвезу, — предложил он, наверное приняв ее, закутанную в толстую одежду, накрытую лохматой шапкой, за беспомощную старуху.
— Ладно, постою, — отказалась Охотница.
— Не бойся, денег не надо, — понял он по-своему ее отказ.
— Ничего не боюсь я, — спокойно отвечала она.
— Да садись скорее, холоду в машину напустишь, — нетерпеливо произнес человек, и тогда она, что-то надежное ощутив в его голосе, села в машину.
— Куда тебе?
— Хоть на Курский вокзал…
И он долго вез ее, ни о чем не спрашивая, по ночным серым трубам зимних улиц, молча крутил руль туда и сюда, скрипел своим сиденьем. И, лишь притормозив, наконец, у огромного здания, сказал единственное слово: «Приехали». Она забрала сумки и неловко полезла из машины, не веря, что сейчас очкастый не окликнет и не потребует денег. Однако дверца с легким стуком захлопнулась, взгудел мотор, и машина унеслась, окутанная вьющимся на морозе паром. Охотница растерянно смотрела вслед, пока машина не скрылась за краем площади; потом вздохнула и пошла на вокзал ночевать.
Это был Курский старой постройки, которого скоро не будет — разломают и возведут новый, в ровных гранях блестящих стекол, столь же огромный, но безликий, и к тому времени Охотница будет почти старухой, — а сейчас недра вокзала были битком набиты пережидающим ночь народом. Охотница побродила из зала в зал, отыскивая себе местечко, и ничего не нашла ни на скамейках, ни у подоконников; и лишь в одном углу, где начиналась лестница вверх, попалось местечко на каменном полу, не занятое каким-нибудь спящим телом. Охотница там и устроилась, разостлав мешковинные сумы, и, оглянувшись на отдыхающий вокруг народ, почувствовала себя спокойно. Все были такими же, как она, бездомниками в эту лютую ночь, нашедшими случайное тепло — все равны, одинаково неприкаянны. Она осматривала груды тел, ног и рук и оброненных на грудь голов — внимательно глядела на все это из своего отдельного, гудящего от усталости тела. Достав хлеба и сала, немного поела.
