– Ну вот, можно начинать. Теперь сверху самые остывшие. Пока до нижних дойдёшь, и они остынут. А свеженькие я буду в другую тарелку складывать.
– Может и не надо больше печь? – предположил я робко. Блины у старушки были размером со среднюю пиццу, правда, очень тонкие.
– Да ты, Андрюша, сначала попробуй, а потом останавливай. Тебе чего подать: варенья, сметаны или сгущённого молока?
– Сметаны, – согласился я. Варенье я никогда не любил, а сгущёнку из стратегического запаса страны я побаивался. Васька из-под стола одобрительно промяукал: «Мряу-мяу-мя», что означало: «отличный выбор, чувак».
– Можно мне руки помыть?
– Вот проходи, вот рукомойник, – старушка отодвинула занавеску и пустила меня в правую часть кухни. – Только аккуратнее, сильно не плещи и не задень сковороды. Растележилась я тут.
За занавеской располагались: маленький кухонный стол, покрытый клеёнкой; небольшой посудный шкаф, выкрашенный, как мне показалось, половой краской; и вход в пещеру под названием «Русская печь». Треугольная ржавенькая раковина одной стороной примыкала к печи, другой стороной крепилась к стене. Под раковиной стояло такое же ржавое ведро, куда сливалась вода. И только блестящий рукомойник выглядел как рубашка воздушного охлаждения мотоцикла, внося «хайтековскую» нотку в убранство кухни. Вдоль печи тянулась лавка, такого же цвета как посудный шкаф. На ней были разложены различные девайсы, необходимые для производства блинов. Например, перо невиданной птицы, опущенное в баночку с растопленным китовым жиром. Пока мыл руки, я успел рассмотреть, как это работает. Когда испечённый блин покидал сковороду, Агафья Ивановна брала перо и быстренько стирала им все написанное на поверхности, а потом снова заливала все тестом. С кем она вела переписку из печи, я не успел рассмотреть, но поинтересовался:
– А перо гусиное?
– Да какое гусиное?! – удивилась старушка. – Перо Жар-птицы, самое натуральное. Гусиное жара не выдержит.
– Что это за птица такая? – удивился я, как бывший орнитолог, перебирая в голове все возможные варианты.
– Да ты что, – ещё больше удивилась Агафья Ивановна, – про Жар-птицу не слыхал?
– Про Иванушку-Дурачка помню, а вот про птицу – как отрезало! Но уж если у вас есть Жар-птица, значит у вас и Иванушек-Дурачков – как грязи?
– Не веришь? – прищурилась старуха, – На!
Она протянула мне баночку с пером. Перо действительно было необыкновенным. Я со школы помню, что перо – это видоизменённая чешуйка (видимо птеродактиля). Состоит из стержня и опахала. Опахало состоит из бородок первого и второго порядка. Последние содержат крючочки, благодаря которым происходит сцепление, и перо приобретает необходимую жёсткость и монолитность конструкции. Когда бородки второго порядка не имеют крючочков – это пуховое перо. Для полёта не годится, больше применимо для лежачего образа жизни: подушки, перины и прочее. Это же перо, вернее его часть, которая не была измазана в масле, представляло собой стержень, от которого с промежутком отходили бородки первого порядка, как зубчики у расчёски. И только на самом конце «зубчиков» появлялись бородки второго порядка, сцепленные крючочками, как и полагается опахалу контурного пера. Конструкция была очень прочной. Если срезать ножницами края опахала, получилась бы отличная мелкая расчёска. Только как можно летать с такими перьями? Это все равно, что натянуть сетку-рабицу в середине крыла самолёта. Хотя может никто и не пробовал? И цвет пера был белый с небольшим голубоватым отливом. «Синяя птица что ли?» – спросил я сам у себя, а Агафье Ивановне безапелляционно заявил:
– Нет. Это не перо Жар-птицы.
– Почему? – как-то наивно, по-детски, спросила она.
– У Жар-птицы перья золотые, или, по крайней мере, разноцветные. И светятся в темноте.
– Правильно, – согласилась старушка. – Только это внутреннее перо. А внутреннее перо – всегда белое и не светится. Только отливает.
– А вы откуда знаете?
– Мне мой муж говорил. Он за Жар-птицей всю жизнь гонялся, да лишь несколько пёрышек добыл.
– А его, случаем, не Иваном звали?
– Нее-т. Семёном.
– А летать она умеет? – я попробовал собрать научные факты.
– А ты сам-то сказку вспомни, – предложила Агафья Ивановна.
– Да у меня клубок из Горбатой пони, Алисы, Серого Волка, заколдованной Лягушки, которая после поцелуя Дурачка, превращалась в Лягушку-Путешественницу, курицы с золотыми яйцами, репки-мутанта и Жар-птицы.
– Вот видишь, Милок, – по-матерински произнесла Агафья Ивановна, – историю-то свою надо знать. Народ-то он базар фильтрует.
После последнего идиоматического выражения я впал в кому. И уже не первый раз, за все время путешествия, меня снова посетила мысль: «И что я дома не остался?»
Но орнитология звала! И я продолжил сбор свидетельских показаний:
– Агафья Ивановна, и много у вас здесь Жар-птиц водится?
– Одна и осталась.
– А сколько было?
– Да столько и было.
– Значит, они у вас здесь не гнездятся?
– Да с кем ей тут гнездится? С петухами местными? Так всю породу изведёшь.
– Точно последний экземпляр? – спросил я с пристрастием. – Точно светится?
– Век воли не видать, – заявила старушка.
