Васильич повёл меня в рабство. Моё мнение его не интересовало.
– Провода не забудь, – единственное, что он соизволил сказать. И повёл.
– Что? Куском хлеба будешь попрекать? – поинтересовался я, вспоминая черных груздей в сметане.
– Да ты не бойся! – протянул Васильич своё коронное.
– И не получится, – оптимистично заверил я, – продовольственного эмбарго не будет, у меня есть деньги!
– Это очень хорошо, – ответил Васильич, – у тебя есть, а у Агафьи Ивановны – нет. Вот и окажешь ей материнскую помощь. Свет в сенях сделаешь и денег немного дашь. Да ты не бойся!
– Я, в конце концов, живу в правовом, демократичном государстве, и имею право…
Взгляд Кукушкина заткнул мой рот. И последние слова я доел. После небольшой паузы Васильич произнёс:
– Не говори этого никогда, чтобы не прослыть неумным.
«Я думаю, а он-то знает», – подумал я про себя и не стал спорить. Но Агафью Ивановну не взлюбил заочно.
Мы подошли к высокому деревянному забору, состоящему из тонких стволиков деревьев, набитых вертикально на две перекладины. Перекладины тоже были когда-то стволами деревьев, но большего диаметра. Они крепились к столбам, врытым в землю. Ну а столбы? Только самые достойные деревья в лесу становятся столбами! У моей бабушки тоже был такой забор. И я вспомнил его особенность. Через него нельзя перелезть. При попытке ухватиться за верх вертикального стволика, он тут же накренялся на тебя. А его гвоздик выходил из зацепления с верхней перекладиной. Ничего не оставалось как вернуть все на место, с силой втыкая гвоздик в трухлявую древесину перекладины.
Пока Васильич по-хозяйски открывал калитку, я предположил:
– Наверное, очень долго строить такой забор? Трудоёмко.
– Зато если частокол из берёзок собран – стоит веками, – с гордостью мастера ответил старик. – Столбы в земле подгнивают, а ему хоть бы хны.
Я потянул за вертикальный столбик, и он, как к попу не ходить, отвалился от верхней перекладины. Кукушкин зашипел на меня:
– Ещё и забор хочешь укрепить?
– У моей бабки сосед тоже укрепил, чтобы столбики не отваливались. Пропустил проволоку между кольями и верхней перекладиной.
– И чё? – Васильич почувствовал подвох в моих словах и не стал сходу предлагать мне мотки с проволокой.
– Остался без яблок.
Васильич расширил глаза, но спросить уже не успел. Мы пришли. И он забарабанил в дверь:
– Агафья Ивановна! Агафья Ивановна!
Но я успел мстительно прошептать ему на ухо:
– Я, гляжу, ты в заборах ничего и не понимаешь.
Дом, в который мы пришли, врос в землю как крепость. И имел ряд особенностей. Во-первых, он стоял в глубине участка, в метрах 20 от забора. Подобный Фэн-шуй был для меня непривычен. Во-вторых, окна были расположены очень высоко от уровня земли. Даже подняв руку вверх, я вряд ли дотянулся бы до наличника. И в-третьих, дом был сложен из таких толстых брёвен, будто кругом Сибирь.
Наконец нам открыли. Агафья Ивановна оказалась старушкой низенького роста, но коренастой. С таким же коренастым лицом, покрытым мелкой сетью морщин, как и положено старушкам. На голове был платок тёмного цвета с серебристыми завитками и красными мелкими цветочками. Явно парадно-выходной, по случаю визита торговца беглыми каторжанами. Кукушкин дубасил дверь и орал, как будто пожар, а Агафья Ивановна вышла совершенно спокойная и доброжелательная. Поэтому я решил, что она глухая. И представляясь, почти закричал:
– Андрей!!!
– Да ты чой-то милок орёшь, чай я не глухая, – мягонько возмутилась старушка. И приблизившись к моему уху тихо спросила. – А что не так с моим забором?
Васильич начал расхваливать товар. Сказал, что такого рукодельного парня, как я, в Попадалово ещё не попадало. И что им всем повезло. Особенно Агафье Ивановне. Потому что именно к ней, первой, он меня и привёл. Я слушал и не понимал, что происходит. Старушка только охала, ахала, и перечисляла, что у неё покосилось, сломалось или не функционирует. Похоже, теперь я буду работать за еду? И точно, Агафья Ивановна тут же сказала, что как раз печёт блины. И нам надо обязательно их отведать. Васильич категорически отказался – сказал, что ему срочно надо в школу. Но обещал, что я точно отведаю.
Перешагнув порог, мы с Агафьей Ивановной оказались в сенях. Свет попадал через распахнутую дверь крыльца и пропадал в конце. Я прижался спиной к стене, чтобы не мешать свету бороться с тьмой. Вверх вели четыре широкие, отполированные временем ступени. Свет с радостью заполнил их, но выше темнота все равно побеждала. Агафья Ивановна нежно ухватила меня за локоток и потянула наверх:
– Пойдём, пойдём, Андрюша. На голодный желудок с темнотой не борются. Потом все осмотришь.
– Агафья Ивановна, – спросил я, когда мы поднялись по ступеням, – а почему сени сенями прозвали?
– А как же, милый? Там же сено! – она постучала рукой по правой стене. – Нет, – поправилась она. – У меня там нету сена, потому, что я не держу скотину. Но так задумано. С одной стороны сеней, – она открыла низкую дверь на левой стене, – изба. С другой – двор. А там скотина и сено.
