Только не подумай, что он тюфяком на моих плечах путешествует, нет, он помогает, руками отталкивается, старается как может. Вон половины ногтей нет, и ладони все в кровь изрезаны.
— Поесть бы нам надо, совсем обессилим. — Его потрескавшиеся губы выглядели жутко, просвистывая усталым голосом слова, они и так-то красотой не блистали, а сейчас вообще представлял собой зрелище не для слабонервных. Да и сам их обладатель выглядел право слово не комильфо. Нижний, подбородочный глаз повис затуманенной тряпкой, правый затек огромным синяком, где только приложиться так успел, я вроде тащил аккуратно. Но думаю и у меня вид был не лучше.
— Я понятия не имею что тут съедобно, а что нет, и потому ничего не соображаю в местной кулинарии, а ты двигаться не можешь так что…. — Я развел руками показывая степень нашей неготовности к добыче обеда.
— Вон гриб под кустом. Видишь? Ниже смотри, правее, листом сверху прикрыт. — Он тыкал пальцем показывая направление.
— Это та синяя хрень, похожая на кусок дерьма?
— Тебя от этой хрени зауши не оттянешь. — Усмехнулся он, — а за дерьмо ты еще у него прощения попросишь. Давай сделаем так, ты палок натаскаешь, и пойдешь собирать грибы, а я пока огонь разведу.
Так и сделали, и уже часа через полтора, сидели у костра с раздувшимися животами и блаженно жмурились на подпрыгивающие искорки. Грибы были действительно вкусными, даже без соли, наелись от пуза, и еще нажарили на веточках про запас в дорогу.
— Все, готов. — Промурлыкал я, закатив в нирване глаза.
— Да погоди, куда спешишь, пусть хоть чуть-чуть в животе уляжется, успеем.
— Нет, ты не понял, я не идти готов.
— А к чему тогда?
— У грибов прощение просить.
Такого хохота лес не слышал скорее всего никогда, в своей многовековой истории. Здесь смешалось все, и безысходность нашего положения, и радость от отдыха и обильного обеда, и усталость от дальней дороги и выпавших испытаний. Он вырывался из глоток громким эхом и с истерикой прятался в кроне деревьев.
— Эх, попить бы еще, — вздрагивая от смеха выдохнул я
— Там дальше должен быть ручей.
— Ты что места узнаешь? — Я мгновенно стал серьезен.
— Да. И это меня не радует. Далеко нас закинуло.
— ?. — Я просто посмотрел ему в глаза, но он понял.
— Дня два, но это если нормально, а так как двигаемся мы — то не знаю.
Обрадовал. Лучше бы молчал, настроение сразу упало. Сложил я ему на пузо жареные грибы, туда же нож, впрягся в сбрую, заржал жеребцом, и потащил. А что делать, выбора нет. Сидеть и ждать смерти не хочу, бросить тем более не могу, совесть не позволяет.
Есть такой орган у человека, никто не знает где находится, но все пользуются, по мере индивидуального развития конечно, у меня видимо он гипертрофирован. Взял ответственность на себя, сдохни, а выполни. Пищи — но тащи. Непопулярно сейчас это, знаю, но сделать с собой ничего не могу.
Уже к полудню силы окончательно истощились, и я упал в траву. Долго лежал не шевелясь, пытаясь отдышаться. Очнулся от того, что Строг воет, подполз к нему заглянул в лицо. Он плакал.
— Ты это чего. Прекращай. — Попытался успокоить и сам чуть не завыл. Такая безнадега накатила.
— Мог, убил бы себя, и нож есть, а не могу. Не примут меня тогда к себе предки, трусом посчитают. Бросил бы ты меня Фаст. Или добил. Не дойдем вдвоем.
— Значит сдохнем вместе. — Я разозлился, нет не на него, на себя. Мысль в голове скользнула: «А может он прав?».
Неужели струсил? Владимир Петрович наверно так бы и поступил, но я уже не он. Нет, недожжётесь. Как я потом его родне в глаза смотреть буду? А сам себе? Нет уж. Буду тащить пока есть силы.
— Соберись и ныть прекращай. Мужик ты или нет. — Процедил я сквозь зубы. — Будем до конца ползти, пока силы есть, а если и сдохнем, то вместе. И прекращай скулить и так хреново.
— Извини. — Он посмотрел на меня, и во взгляде полыхнула такая уверенность, что я даже вздрогнул. — Не повторится больше такого. И еще. Не говори не кому…. — Он не закончил фразы, но я понял. Да. Крепкий мужик. А то что сорвался, так это с каждым бывает. Я вон вообще, пока он не видит слезами умываюсь себя жалея.
Я подполз к веревке, закинул ее на плече, и скривившись от резкой боли, в натертой до крови ране, тронулся дальше в путь.
Ночевали толи под елкой то ли под березой, не разобрать, да и не в состоянии я был рассматривать. Крона низко опускалась, как шалаш, ну и ладно, залезли, там и отрубились.
Сон долгожданного отдыха не принес. Грибы съели еще вчера вечером, потому задерживаться не стали, двинулись дальше. Время давно уже перестало существовать. Отупевшее от боли, напряжения и усталости тело, чувствовалось посторонним предметом. Что бы хоть как-то отвлечься, я захрипел песню:
— Врагу не сдается наш гордый Варяг. — Даже и сам не понял, как у меня так получилось перевести на местный язык русскую песню. Вот ведь как уже вжился.
— Красиво. — Послышался сзади тихий комментарий. — А кто этот Варяг?
— Герой такой был, погиб, но пощады у врага не попросил.
— Правильный был. Уважаю. Спой еще.
