Уже лучше. Скорее всего это не сдвиг мозгов, а говорящий осветительный прибор, считающий себя эталоном красоты. Второй экспонат в этом дурдоме, называющий меня уродом. Можно гордится.
— Тебя раздавило это чудовище? — Я не стал заострять внимание на различии художественного восприятия образов, зачем пытаться выглядеть лучше, чем ты есть на самом деле, тем более что в таком споре всегда каждый останется при своем мнении, и задал простой вопрос. — Как тебе помочь?
— Нет, я успел закатится во впадину, и меня не задело. Помочь ты, конечно, можешь, но вряд ли захочешь. Вы, проживающие здесь особи, слишком любите смотреть на смерть. В этом, и без того жестоком мире, в вас очень мало любви, и много ненависти.
— И потому ты умираешь? Только не говори, что от старости, я не поверю.
Послышался слабый смех:
— Нет конечно. У нас даже такого понятия нет, как старение. Я умираю от голода.
— Ну я тоже не прочь чего-нибудь перекусить. Но не на столько чтобы сдохнуть от этого. — Хмыкнул я.
— Ты не понял, я действительно умираю от отсутствия белковой пищи. Наша раса так устроена. Голод, это неминуемая смерть.
— Ну раз это так серьезно, то лизни вон той жижи, оставшейся от монстра. От голода и не такого сожрать можно.
— Нет, это не белок, там другой структурный состав. Соединения кремния. Это мне не подойдет.
— Какой ты продвинутый червяк. — Усмехнулся я. — И пофилософствовать о жестокости мира не дурак, и про кремний знаешь. Что — то ты мало похож на обитателя этого, как ты говоришь, жестокого мира.
— Так я и не отсюда.
— Как!!! Тебя тоже туманом сюда закинуло? — Я даже подпрыгнул от такого неожиданного признания.
— Да. А ты откуда про туман знаешь?
— Так и я пострадал от его шалостей. — Блин родная душа попаданца, пусть и не земляк, а все же собрат, по несчастью. Нужно срочно спасать. Только вот чем его кормить-то? Тут нет ничего. — Тебе много надо? Я имею в виду пожрать?
— На меня посмотри. Сразу поймешь. Мне и капли молока хватит. А ты правда хочешь помочь?
Последний вопрос я игнорировал:
— Ну извиняй, молока тут нет, и вряд ли чем его тут заменить найдется. Подумай еще.
— Любая белковая жидкая пища подойдет.
— Где же я тебе ее тут найду? — Я задумался. Соков и компотов тут тоже не найдешь. Хотя есть одна мысль.
Я ткнул ножом палец и поднес наливающуюся каплю к нему.
— На, упырь жри.
Конечно же Штросс не присосался к моему пальцу и не стал, причмокивая и давясь глотать льющуюся потоками кровь. Естественно, ни чего подобного не было. Главное тут даже не то, что в пальце неоткуда взяться этим самым потокам, главное, что сосать нечем ему было. Не было у него жуткой пасти с окровавленными клыками, потому что сам рот отсутствовал как орган.
Как только капля крови с моего пальца упала на подрагивающую ниточку света, у меня под ногами, то начались быстрые метаморфозы преобразования пустоты, в материализацию физически осязаемого, странного тела.
Первой появилась желтая голова. По большей части лысая, но с редкими, длинными, перестреливающимися искрами электричества, волосинками-электродами. На этом странном лице, рот и нос отсутствовали полностью, также, как не было в наличии и ушей. Только две точки малюсеньких изумрудных глаз, смотрели на меня без всякого выражения, периодически появляясь и исчезая, словно подмигивая.
Затем, прокатившейся волной света, сверху вниз, материализовалось остальное тело. Мечта энтомолога извращенца. Этакий, в районе пуза, кусок прозрачной, наполненной светящимся туманом субстанции, в теле гусеницы бабочки краснохвоста, у которой спина поросла, стоящей дыбом редкой, желтой щетиной, по которой так же проскакивали искры электрических разрядов. Шея отсутствовала полностью, словно личинку разрезали пополам, а на место среза пришпандорили шарик от подшипника. И смешно и страшно смотрится.
Ну и в конце две крохотные черные ручки и две, чуть побольше ножки, без всяких там ладоней и стоп, и прочих суставов, зато с пятью пальцами (словно в конец кривой ветки пять гвоздей без шляпок вколотили), которыми эти конечности и заканчивались. Я-то думал, что природа только на местных отрывается, а тут глянь, и внеземной разум не отстает, хлещет сюрреализмом, по полной. Хотя какой он к чертям собачьим только внеземной, он, мать его, еще и самый настоящий внеборукский.
Поднялось это чудо, которое оказалось размером с мой указательный палец, на ножки. Посмотрело на меня внимательно, изумрудными глазенками. Создалось такое впечатление, что собственный ноготь меня рассматривает. И зашуршало в моей голове словами:
— Спасибо. Ты вернул меня к жизни.
Блин! Если эта светящаяся гусеница сейчас на колени шлёпнется и клясться начнет, я ее раздавлю, без всякого сожаления. Но нет, обошлось. Только поблагодарила.
— Не за что. — Я даже смутился слегка. Наверно я какой-то неправильный попаданец, надо бы ништяков в наглую требовать, у высшего разума, а мне стыдно как школьнику, которого завуч с сигаретой за углом школы поймал. — Ничего особенного я не сделал.
