Все по очереди представились, причем девушки отчего-то почувствовали неловкость – Мадс кивал, услышав их имена, будто ставил мысленно галочку против каждого.
Из всех он увидел только двух. Которая же? Высокая… или вон та? Должна быть одна, та, которая подойдет старухе. Принюхаться, почуять – для этого он здесь.
Закружить, заговорить, приручить и сделать безопасной – чтобы не горело, чтобы не дышалось солнечным огнем, чтоб не выпевалось в такт лесным шорохам, не шлось чтоб по упругой лесной подстилке. И чтоб вода осталась сонным царством, не колыхалась, застыла, замолчала бы, а туман, как и столетия назад, лежал бы по ложкам и ложбинкам. И деревья бы молча умирали, как оставленные стоять насмерть воины.
Кто? Которая? Одна – как костерище огромное, огнями-руками во все стороны хвать-похвать, что схватит - все ее. Костерица-мастерица, ветер подует – костер раздует, нет ветра – и костер утихнет, сложится, утечет под угли. Но уж раздует если – взовьется пламя до самого неба, и что схватит – все ее. Сильна. Как костер сильна и как костер же ненасытна. Все пожрет, до чего дотянется.
Вторая же – уголек. Тлеющий, тот, что встарь охотникам и запал подожжет, и огонь разведет, и согреет в ночь лесную. Но мала ее сила, как у уголька. И хватать не будет. Мала сила.
За оставшиеся полдня они должны пройти этот лесок, выйти к берегу озерца, - там бывший лесной кордон. Домик, запас продуктов туда завезли заранее, есть печка.
- Ну что, пошли, господа и дамы!
Последнее прозвучало глупо; Слава, почувствовав неловкость, вздернул и без того вздернутый нос, взгромоздил на спину рюкзак и первым зашагал вниз по дороге. Остальные потянулись за ним.
Дорога была сухой, идти по ней было легко, и даже пустырь с прижухлой жело-серой травой не портил. Безвременье… колесики часов остановились, застыли, замерли. Позванивают только высоковольтные провода в стороне, жужжат, как взбудораженный рой. Да еле слышно колотятся друг об друга высохшие буроватые стебли на пустыре.
Лес надвигался – серо-красновато-желтый и неясный, неяркий, не такой, какой можно было ожидать осенью, словно подернут невидимой паутиной бледности и нездоровья. Осинник, красновато-коричневый, как гретый много раз борщ, березняк, болезненно-бледный, как желток магазинного яйца. Лине казалось, лес робко машет ей, стеснительно, будто не надеялся на внимание. И она вбирала в себя лес, радостно приветствуя его всем своим существом. В детстве Лина часто воображала себя владычицей деревьев, она приходила в детский сад и здоровалась со всеми росшими там - липами, тополем, кленами и молоденькой елочкой. Но придя в садик после Нового года, Лина увидела, что елочка исчезла. Чтобы утешить отчаянно ревущую дочку, мама рассказывала ей о лесном детском саду, в который ушла елочка, и в котором было много других елочек – «у вас она была одна, ей было одиноко – а там у нее много подружек». С тех пор Лина все свое внимание перенесла на тополь, который тоже был один. А вдруг и он уйдет? Правда, она подозревала что для детского сада, пусть и лесного, тополь был великоват – но ведь есть, наверное и для взрослых деревьев сад? Как у людей больница, куда они с мамой отвезли бабушку…
- А я в детстве казалась себе повелительницей ангелов, - донесся до Лины голос Зары. Зара шла неожиданно скоро, ощущая дыхание идущего за ней Мадса. Впервые мужчина действовал на нее так сильно, остро и опьяняюще. И не пугал. Напротив – Мадс словно избавлял ее сейчас от того просачивающегося из самых темных глубин безумия, с которым сама Зара порой не могла справиться. Особенно худо приходилось ей в поездке - безумием был, казалось, полон весь мир, безумие было в изогнутых, искорёженных березах и осинах по обе стороны тропки, в перезвоне ветвей и перешептывании листьев, в прелом густом грибном запахе, поднимавшемся от земли и шибавшем в нос не хуже кваса в летнюю жару. И в тропке, которая едва видна была, едва угадывалась.
Да и сам лес казался безумным – про такой только в книгах пишут и в кино снимают. Сухостой, иссохшие, вытянувшие в предсмертной муке ветви высохших осинок, бурелом, гнилье, валявшееся на каждом шагу, изредка попадающиеся каменные останцы, поросшие мхом, торчащие из земли как полусгнившие зубы – мрачно и жалко.
И от этого безумия Мадс ее избавлял с необычайной легкостью, будто ему это ничего не стоило. Зара шла и шла, без мыслей, ощущая себя пустой и легкой, уже не оглядываясь по сторонам, видя лишь спину идущего впереди Харлампия.
- Говорят, тут часто молниями людей бьет, - нарушил кто-то из девушек всеобщее пыхтящее молчание.
- И лепреконы охраняют тут свои сокровища, - шутливо отозвался Толик. – Малютки-медовары в пещерах под землей.
Все засмеялись.
- Что-что – а сокровища тут есть, - впервые подал голос Мадс. Он говорил негромко, глубоким приятным баритоном, и голос его удивительно четко разносился в прохладном влажном воздухе. – Молнии просто так не бьют, есть залежи железной руды или магнитного колчедана. И рассказы о кующих золото-серебро карликах тоже не на пустом месте возникают.
