Печаль и тьма, печаль и тьма полонили Арслана. Шепотки, шорохи, примерещившиеся ему еще в граде князя, окрепли и шелестели теперь вокруг, невидимы и злокозненны.
«Если б злоба Рахдаю не застила глаза, он бы видел, что не ты его первый соперник». Урра-хан, язык твой подобен змеиному, каплет с него яд, и капли те горьки… Сам он на свадебном пиру не видел никого и ничего, кроме Ойны, своей Людомилы, кроме ее нежного лица, опущенных долу глаз и приоткрытых алых уст, когда она едва пригубляла из кубка. Но что, если очи ее во время свадебного пира и впрямь устремлялись на другого?.. Эта мысль терзала Арслана, не давала покоя, и терзал его стыд за слабость свою, за дрожь, что охватила его в ночь после свадьбы – когда ворвался в покой черный вихрь, зазвучал странный, ужасный глас и княжна исчезла в ночной темени.
- Разъедемся! Пора! – разошлась дорога на четыре стороны и каждый конь избрал себе путь. И разъехались соперники.
Едет Арслан меж полей, и все темнее, темнее у него на сердце. И все вокруг будто подернулось темною пеленой, не видит он ни чудного луга, усыпанного лазоревыми цветами, будто самоцветами, не слышит птичьих голосов. Не замечает, что темнеют вдали невысокие холмы, что чернеет в одном из них устье пещеры.
***
- Удержи его, бабушка, удержи! Не дай ему доехать до пещеры! Поверни его назад!
- Да что с тобою? Не найти ему, даже если Финн поможет - не судьба.
- Нет нынче судьбы, нет! – горят, горят светлые очи, горит на щеках лихорадочный румянец.
- Добро. Живо обернусь.
Была - и нет старухи, а есть кошка, серая, с глазами как уголья. Понеслась кошка, будто стелется по-над самою землей, быстрее всякого скакуна, быстрее бродяги-ветра.
А очи светлые смотрят в прозрачную водную гладь – гладка вода в деревянной миске, гладка, пока не прошепчут губы заклятие, пока не пойдет вода дымом и не откроется за ним обрывистый берег реки, воин, едущий шагом… И другой, чье сердце чернее ночи, острящий лукавую стрелу. Смертью веет от стрелы.
Чем может она помочь? Разве послать назад того, кто может спасти ее воина.
***
Легок скок горбоносого коня-степняка под Урра-ханом. Легок, почти неслышен.
Остер глаз Урра-хана – бил он стрелами сизых уток у Атиль-реки, бил одной стрелою пару. Остер глаз Урра-хана – едет он сквозь прибрежные заросли, видит соперника издалека. Едет вслед за Свейном, будто крадется.
Не час, не два едет – что ж медлишь ты, Урра? Чего боишься? Ведь один, один ты заметил, как на пиру скрещались взгляды, как вспыхивал и гас румянец на щеках молодой нареченной. Сложил ты расколотую смальту, сложил кусочки, сложилась картина. Ведь ты один понял: не только северянин, мальчишка этот, на княжну смотрел – и она с него глаз не сводила. И оттого не знаешь ты, что делать – то ли ехать вслед за ним, чтобы удача его привела тебя к прекрасной княжне, то ли наложить стрелу на свитую из жил тетиву и пустить стрелу. Оттого и легок покуда шаг твоего коня, оттого и ждешь ты.
Уж и солнце скользнуло за лес, взошел над рекой месяц – наливается он силой, круглее делается, растет. Упустил ты удачу свою, Урра-хан! Не поздно еще повернуть, не поздно вспомнить старую ворожею, говорившую тебе на берегах Атиль-реки – «Более всего, хан, опасайся светлого глаза – темный глаз тебе счастье даст, а светлый с ума сведет».
Свел тебя с ума светлый, синий взгляд юной Ойны, взгляд, что древнее вечного синего неба. Даже змеиный ум твой не в силах противиться этой силе.
«Еще опасайся, хан, северного ветра. Южный ветер принесет тебе слезы, восточный даст свет – а северный станет твоей неудачей».
Разбили войско его на юге, и плакал хан горючими слезами по погибшем брате. Взяли они богатую добычу на востоке – и радовался хан своей удаче. Но с севера пришла печаль, и не оттуда ли придет к нему смерть?
Урра-хан, вскормили тебя берега Атиль-реки, взял ты от нее быстроту светлой стремнины, взял мощь широкого русла – взял и холодную темень злой пучины, куда не достает ни единый лучик солнца, куда утягивают злосчастных пловцов буруны-водовороты, откуда нет возврата. Но легка рука Урра-хана, и горячим сделалось даже холодное змеиное сердце – решает он разорвать разом все путы змеиных своих мыслей, своей рукой попытать удачу.
Легка рука, легка стрела на тетиве, легко натягивается лук. Но ветер, северный ветер сбивает стрелу на сторону, лишь задела она молодого воина, лишь обагрила его руку алой кровью.
И вот несутся кони вскачь, летят соперники друг навстречу другу. Страшно, по-зверьему визжит Урра-хан, «кхуууууууу!», шакалом степным; страшно сверкает в его руках кривой меч.
Воин с Севера молчит, только взлетает в его руках прямой клинок, горит гибельная яхонтовая синева в его глазах, вспыхивает при месяце. Он бьется так, будто родился с клинком в руках, не замечая раны. Но быстрее, чем закаленный в битвах степняк, теряет северянин силы – не проста стрела Урра-хана, смазана она отравой. Не удержаться, не сдержать натиска кривого меча.
