Они шли гуськом по мхам, стараясь ступать след в след - Слава опасался, что тут могут быть болотистые участки. Лина про себя подумала, что тут может быть вообще все, что угодно, включая спуск в преисподнюю, но ничего не сказала. Таким образом вооружившийся длинной палкой Слава ощупывал казавшиеся ему подозрительными кочки и низинки между кочками. Лина же шла, почти не ощущая страха. Необычайно ловко прокатывалась нога по мягкой пружинящей земле - колесиком, с пятки на носок, будто земля сама подстилалась под ногу.
Уже через пару сотен шагов стали попадаться достоверные признаки того, что здесь водилось какое-то зверье - Лина явственно различала на редких участках земли, видневшихся среди мха, следы лап и лапок - звериных и птичьих. И успокаивающе маленьких. В следах Лина не разбиралась совершенно, но парни, осмотрев их, в один голос заявили, что на зайцев можно рассчитывать. Слава сразу пустился рассказывать, как кружит и петляет заяц, то и дело поглядывая на Лину, словно ожидая от нее какого-то особенного одобрения. Но Лина и слушала, и не слушала, больше смотрела по сторонам, примечая, запоминая, впитывая окружающее. Так прошли еще с полчаса.
Словно из-под земли, вдруг перед ними возникли невысокие заросли, какие бывают при берегах речушек. Слева послышалось тяжелое хлопанье крыльев и над зарослями поднялась пара уток. Уток Лина могла отличить и в полете и почему-то очень обрадовалась этому обстоятельству. Свейн одним движением наложил стрелу и плавно вскинул лук. Легкий ветерок взметнул его золотистые волосы, и Лина подумала, что никакой Орландо Блум с желатиновыми ушками ему в подметки не годится.
Тонко звенькнула тетива. Утка, которую настигла стрела, закувыркалась в воздухе, теряя перья, и тяжело шлепнулась куда-то в кусты.
- Я достану! - Слава позабыл свой страх перед болотами и трясинами, быстро разулся и с горящими азартом глазами нырнул в заросли. Слышно было, как он шлепает по мелководью, что-то приговаривая.
- Здорово! - с искренним восхищением сказала Свейну Лина, показывая взглядом на лук. Тот чуть улыбнулся - отстраняясь и отстраняя. И Лина почувствовала, осознала всем существом, что этот парень, неизвестно откуда взявшийся, оказался в этом странном и пугающем мире не случайно, как они, а преднамеренно и с какой-то своей тайной целью. И эту цель он предпочитал держать в себе, оберегая, словно хрупкое пламя свечи.
- Тот медальон, которым ты воду испытывал, - немного обескураженная этой отстраняющей полуулыбкой, продолжила Лина, - он… на всякую воду действует? То есть им вообще воду проверяют?
- Он отличает чистое от нечистого, - ответил Свейн.
- Можно посмотреть? - Лина не надеялась, что он согласится, ей просто хотелось говорить, заполнять словами пустоту и тревожность. Но Свейн, секунду поколебавшись, снял с шеи амулет и протянул ей.
- Вот она, голубушка! - Слава выломился из зарослей с торжествующим видом, держа в руке утку. - Вот…
В это время раздалось зловещее шипение. Лина отпрянула, готовясь увидеть ужа, анаконду и лохнесское чудовище одновременно - но произошло нечто более ужасное. Какие-то плети - не то лианы, не то ставшие сверхъестественно гибкими ивовые ветви - выметнулись из зарослей и мгновенно обвились вокруг Свейна, сбив его с ног и потащив прочь.
Когда-то в незапамятные времена…
… конь нес всадников по жесткой сухой земле, по островкам редкой низкой травы. Спит Людомила, лежит головка ее на плече Арслана, и чует он ее легкое теплое дыхание на своей вые. А лицо у Людомилы тихо и спокойно, как озерная гладь, чуть заметно алеет румянец на щеках, будто закатное небо в озере отразилось. Спит. Лишь изредка брови взлетают страдальчески, будто тень печальной думы проходит по ее челу.
Смотрит Арслан на спящую невесту свою и чует, как с каждым конским шагом словно отрывается от нее его сердце, будто отпускает он ее, как отпускают на волю птиц. И даже дума о том, что в сонных мечтах видится сейчас Людомиле другой, что другого она в тех мечтах называет любимым и дарит своей лаской, не приносит более Арслану острого страдания, но отзывается лишь тупой болью. Шшшш! Спит Людомила, не разбудить ее.
Смотрит Арслан на спящую невесту - и видит, будто наяву, как темнеют ее светлые косы, принимают цвет ночи, непроглядной таинственной ночи. И кажется Арслану, что сейчас откроет Людомила глаза - и окажутся они не светлыми, разведенной светом месяца голубизны, а смарагдовыми, глубокими, как подземные копи карликов, в которых смарагды те добываются.
Едет Арслан, и все ближе он к Сурьеву, все ближе. “Отвези ее в Сурьев, схорони у князя, пока не вернется тот, к которому склонилось ее сердце”. Пусть вернется, говорит тайный голос, шепчет Арслану на ухо, вползает змием в самое сердце. Пусть вернется - тогда ты сможешь уехать. И забыться, и забыть.
