Едет Арслан - и не знает, что уж давно послано по его следу. Скачет посланный, толстым задом в седле подпрыгивает - сыр, тяжел и непривычен к езде. Из другого века, из другой жизни, будто семечко чужое, ветром занесенное. И шепотки, слова старухи-колдуньи гонят его - “Настигнешь его, отберешь княжну… Отвезешь к отцу и получишь в награду богатства - несметные, невиданные…” Скачет посланный, несет его конь, колдуньиными чарами подгоняемый. И стелется перед копытами коня синеватый туман-дымка, плывет, дорогу кажет.
Вечер накрыл светлое небо над головой Арслана, затянул, запечатал в себе свет, провалил солнце за высокие холмы и облаками его укрыл - чтоб неповадно было вылезать до срока. Усыпает долина, и витязь на ночной отдых остановился, конь усталый тоже голову понурил - день в пути прошел, перед завтрашним путем передохнуть надо.
Как уложил Людомилу на мягкую траву, плащ подстелив, как лег чуть поодаль Арслан - так и уснул, будто как и солнце, провалился в вечерние темные облака. Догорел в облаках закат, и только месяц рогатый из темной тучи в темну тучу перекатывается, веселясь и пугая робкие звезды.
И снится Арслану каменный замок в мрачных скалистых горах, и смарагды… зеленые смарагды в темных стрелах ресниц. И не пугает Арслана тулово змеиное, и не страшит прикосновение к чешуе - оказывается чешуя живой и теплой, будто драгоценный оксамит.
Глубже, глубже сон Арслана, и не чует он, как наехал на поляну, где заночевал витязь, всадник. Спешился и, крадучись, подошел к спящим.
- Сокровища… награда… богатство… - шепчут губы. И глаза горят безумием, и почти ничего не видят - только мишень свою. Входит меч в тело Арслана, раз, другой и третий - неумелая, непривычная к мечу рука разит сейчас точно и твердо. Дрожит синий туман-росоед на кончиках травинок, будто смеется-заливается. А пришлец со спящею княжной уже скачет прочь.
Скачет пришлец, несет его колдовской конь выше земли-травы, леса темного пониже. “Привези ее, живу, здорову и невредиму - будет тебе большая награда. Но если что не так будет - берегись!” Так наказывала ему старуха, так велела. Скачет, и не может не смотреть на спящую в его руках Ойну, и другие голоса расстилаются, вползают под кожу, плывут в самые недра слуха. “Твоя она теперь… владей, бери… твоя…”
========== 9. Искушения ==========
Когда-то, в незапамятные времена…
…конские черепа светились, как огни на болотах, ярко освещали покрытые мхом зеленым темные стены. Избенка только снаружи жалка, кривобока - внутри стены ее вспыхивали самоцветами, синими, как речная вода или февральское небо, зелеными, как молодая зелень, алыми, как кровь или как вечерняя заря перед ветреным днем. Внутри пол убран коврами, внутри просторно, и воздух полон духовитых тяжких благовоний, что курятся по углам.
- Неси ее сюда, витязь, клади на ложе, - молодой голос не вязался со старухой, что возникла в углу, будто соткалась, сложилась из полутемной колдовской пустоты. Харлампий, не спрашивая ничего, уложил девушку на застланую мягким ковром широкую кровать.
- Будешь сторожем княжне Ойне, пока не вернусь, - журчал дальше молодой голос, и в глазах старухи вспыхнули болотные огоньки. - Сторожем и тюремничим.
Харлампий кивнул. У него будто отняло речь - он мог только смотреть на девушку, которая лежала на багряном покрывале, на ее будто светящееся изнутри белое простое платье, на едва вздымающуюся на вдохах грудь, на покойно закрытые глаза, бледные матовые щеки и сомкнутые алые губы.
- И не дай тебе доля прикоснуться к ней, - в голосе старухи задрожала угроза, и Харлампия пронзило ужасом. И с тем же ужасом смотрел он, как будто тает, бледнеет, пропадает старуха, как туман синеватый, что после нее остался, втягивается куда-то в подпол, в крохотные щели. И вот уж нет никого, пусто в большой зале, которую и не подумаешь найти в такой крохотной избушке.
Рассеялся туман. Почувствовал Харлампий, как дышать стало легче. Идет время, за окошком уже светать начало, и свет от черепов конских, что вокруг избушки лесной на частоколе насажены, потускнел. И солнце забороло его, прогнало.
Веселее стало на душе у Харлампия. К столу, камчовой скатертью застеленному, сел, руки на скатерть бросил, глядь - а перед ним напитков и наедок,.. откуда только взялись! Весь стол уставлен. Повеселел Харлампий, хмельного из кувшина налил себе, выпил, закусил пирогом, рыбой заел, мясом зажевал, снова выпил. Повеселел. Веселее поглядел на ложе, где княжна спала. Заиграло, зашептало снова шепотками, вползли вновь в уши шепотки-шорошки - “Твоя… владей, бери… твоя…”
Отвел Харлампий глаза, за еду принялся - угрозу старухи-колдуньи вспомнил, убоялся. Ест, пьет, только за ушами трещит. Хмельное питье ему кровь бодрит, горячит, возжигает. Страх силен да короток, а шепотки все ползут, а Ойна в зачарованном сне своем, будто раскрытый цветок - лежит, дышит тихо.
