«Со мной ничего не будет», – решил Е и взглянул на Эллиота. Е ухмыльнулся. Он по-прежнему пытался уверить себя, как низки и ничтожны перед ним все эти варвары моря и суши из стран Запада. Он сразу обнаглел. «Это ничтожества. Весь мир боится Китая! Я еще подумаю, стоит ли мне отвечать вам. Попробуйте-ка теперь…»
– Адмирал спрашивает, где попавший в ваши руки англичанин Купер, – заговорил Смит. Уже при звуках голоса адмирала на лице Е опять стали выступать отеки.
Е молчал. Казалось, от страха ему отшибло память. Или он искусно притворялся?
– Я… я… не могу вспомнить… Ах, кто такой этот Купер? – сощурившись, спросил Е.
Смит напомнил, где, кто и при каких обстоятельствах схватил хозяина гонконгского дока Купера.
Е сказал, что сейчас вспомнит и ответит сам. Он, кажется, затевал игру.
– Мы также ничего не знаем о судьбе двух англичан: Гибсона и Рея, оказавшихся у вас. Где они? – продолжал адмирал.
– Ах, я вспомнил, – приходя в хорошее настроение, сказал Е. – Я сам приказал убить Купера. Хи-хи-хи, – тихо подхихикнул пленник. – Могу показать все три могилы. Всех трех, про кого вы спрашиваете. Всего я казнил четырнадцать попавшихся мне англичан.
Волна движения и гул прошли по гуще военных, сидевших за столом и по всей комнате.
Лгал Е? Желал придать себе веса по своим собственным понятиям и заслужить большее уважение? Адмиралу неизвестно что-либо о каких-либо попавших в плен, кроме трех упомянутых британцев. Может быть, англичанами назывались другие европейцы, которых Е также охотно казнил?
– Где же могила Купера? Где могилы Рея и Гибсона?
– Все три могилы близко отсюда. Да, я их убил, – повторил Е. – Я также велел убить жену Эллиота, – добавил Е, не глядя на коммодора.
– Я знаю! – Не дожидаясь перевода, ответил по-китайски Эллиот, показывая веревку, на которой коксвайн привел губернатора.
– Зачем напрасно! – ответил Е, не теряя самообладания.
Спокойствие, с которым он говорил об отданных им приказаниях убивать людей, всех удивляло, и все стали, как наэлектризованные. Этот палач просился на виселицу. Эллиот прав: нельзя щадить, нельзя не отомстить. Всех охватывало негодование, которое временами прорывалось. Е слышал, как от его признаний в убийствах опять гул проходил по тесно сидевшей массе присутствующих.
Е продолжал давать справки. Его уже защекотало знакомое чувство, не известное никому другому. Он любил узнавать подробности убийств и сейчас мог бы поделиться, как умелые палачи и с какой целью расчленяют тела. Он испытывал наслаждение, когда подсмотреть что-то подобное удавалось самому. Он давал слушающим его варварам урок твердости. Он побеждал этих людей с их слабыми нервами.
– Я знаю, что у вас есть привычка при трусости и бессилье на поле боя, – сказал Сеймур, – потом вымещать свою ненависть на одиноком пленнике со всей изощренностью и радоваться поступающим докладам из камеры пыток. Вы схватите голландца или русского, а в Пекин сообщите, что умерщвлен еще один англичанин.
– Я убивал не только одиноких пленников, – слегка разводя маленькими смуглыми руками, тонкими и элегантными, как у пианистки, заметил Е.
– Господа, надо вешать! – вдруг поднялся Артур.
– Нельзя.
– Вешать! Я взял эту мерзость, и я своими руками повешу его. Неужели его оставлять в живых? Уморите его, как они морят, возьмите с них пример!
– Сколько же людей вы убили? – спросил Сеймур. – Правда ли, что по вашему приказанию казнены восемьдесят тысяч пленных, что вы перерубили головы целой армии тайпинских повстанцев, окруженных и сдавшихся вам под ваше честное слово сохранить им жизнь?
Е засмеялся, скалясь. Смех его похож на злое рыдание со всхлипываниями.
– Я не убил столько. Ничего подобного! Но всего в разное время я приказал казнить… Кажется… Да… Сто двадцать тысяч человек. Да, тайпинов я лишал жизни… Обещать им жизнь и убить – это очень хорошо. Хи-хи-хи ху… хо… Тайпинов было восемьдесят тысяч, но вы не точны, ошибаетесь в подсчете.
Все это надоедало, и опять вокруг раздались возгласы. Похоже, что все эти варвары могут не удержаться, они кинутся и разорвут Е на части.
– Задушить немедля!
– Я вздерну его своей рукой, – выходя, сказал Эллиот. – Сэр Майкл, не совершайте еще одного позорного гуманизма.
Смит сегодня переводил все это, говорил об убийствах, пытках и преследованиях. Как же он может полюбить? А ему казалось, что он любит. Кому он нужен, молодой человек, который каждый день возится с убитыми и отравленными, с раскопанными могилами и с гниющими трупами, и с негодяями вроде Е. Как после этого прийти на свидание с юным созданием и убеждать ее в своих чувствах… Язык не повернулся бы. Смит молод, и все это – лишь его профессия, долг. Можно ли это объяснить? Поймет ли Энн? Она умна. Или его удел на всю жизнь предопределен? Он недалеко ушел от Е с его множеством покойников и с книгами по некромании.
