Каким-то чудом соль не сразу разверзлась под копытами коня. Крэнну удалось проехать почти целую лигу, прежде чем произошло неизбежное. Корка все-таки треснула, нога у коня подвернулась, и он повалился на бок и заржал в мучительном предчувствии смерти. Крэнна при этом вышвырнуло из седла и он кубарем покатился по соли.
Через несколько мгновений молодой барон пришел в себя, вскочил на ноги, извлек меч из ножен и шагнул к искалеченному рысаку, с яростью глядя на него. Одним решительным и страшным ударом он перерезал горло несчастному животному, а затем, когда кровь густым потоком брызнула на соль, окрасив ее в алый цвет, расхохотался как безумный.
Когда последние пузырьки лопнули на губах погибшего животного, Крэнн отвернулся и побрел прочь, на юг. К наступлению темноты он подходил уже к самому сердцу соляных равнин.
Проснувшись на следующее утро, Ребекка привычно посмотрела на соседнюю лежанку, чтобы выяснить, встала ли уже Эмер. Но на законном месте подруги она обнаружила спящего Кедара и невольно вздрогнула, постепенно припоминая события предыдущего вечера. Эмер настояла на том, что заночует в кресле Санчии, закутавшись в одеяло, чтобы художник смог по-настоящему отоспаться; и переведя взгляд на кресло, Ребекка убедилась, что Эмер все еще спит. Даже в неярком утреннем свете ее лицо представало во всей своей красе: на щеке, казавшейся в последнюю пару дней навсегда обезображенной, не было больше ни синяка, ни царапины.
«Значит, все это произошло на самом деле!» Ребекке захотелось немедленно разбудить подругу — ей столько всего надо было обсудить с ней, — но внутренний голос подсказал ей, что и Эмер, и Кедару надо позволить поспать еще. Поэтому она начала размышлять над тем, что же все-таки произошло накануне вечером, и, в частности, над тем, как необычно ответил художник на вопрос, заданный ему Эмер.
— Значит, ты тоже колдун?
Молодой человек, промолчав, открыл сумку и достал из нее лист бумаги, тонкую кисточку и деревянную шкатулку с красками. Прикрепил лист к твердой спинке сумки (которую таким образом превратил в мольберт), уселся наземь, окинул взглядом всех трех девушек и положил «мольберт» себе на колени. Его кисть заскользила по бумаге, нанося на нее быстрые и точные штрихи. Затем Кедар поднял голову, усмехнулся и предложил девушкам полюбоваться его рисунком.
Эмер судорожно вздохнула. Сначала ей показалось, будто она взглянула в зеркало. Сходство было настолько поразительным, что Эмер не удивилась бы, если бы ее отражение отозвалось эхом и на смех, срывающийся с ее губ.
Набросок понравился всей троице, но каждая из девушек увидела в нем нечто свое. Эннис как будто услышала всю историю дочери постельничего, узнала ее детские воспоминания, вникла в муки и радости куда более зрелого возраста, познакомилась с ее подругами и кавалерами, одержала вместе с ней победы и претерпела, точь-в-точь как она, неудачи, — для Эннис на рисунке оказалась запечатлена вся прошлая жизнь Эмер. Ребекка увидела нечто менее определенное: туманное будущее, веер расходящихся дорог, она почувствовала любовь и доверие, но вместе с тем — муку и разочарование; она поняла, что всему этому — и многому другому — найдется место в будущем Эмер.
Сама же Эмер увидела только счастье — и сразу же поняла это. Она поднесла руку к лицу и тихо вскрикнула. Ее чудовищный синяк исчез: кожа щеки была точно такой же гладкой, как на рисунке. Ни царапины, ни опухоли — и ей не обязательно было глядеться в зеркало, чтобы догадаться, что и синяк бесследно исчез. Ребекка и Эннис округлившимися глазами смотрели на нее, а потом перевели взгляд на художника.
Кедар улыбнулся. «Это подлинная Эмер» — вот что сказал его взор. А потом он посмотрел на Ребекку: «Теперь твой черед».
Он перевернул лист, закрепил его на «мольберте» и принялся за дело все с той же уверенностью и сноровкой. Девушки, затаив дыхание, следили за его работой: они ждали от него новых чудес, но Кедар внезапно дрогнул, смешался, лицо его залилось краской гнева, а потом побелело от ужаса.
— Нет… — простонал он. — Нет!
Художник как зачарованный уставился на творение своих рук, лицо его стало пепельным, ладони сжались в кулаки так, что побелели костяшки пальцев, на лице выступили и резко обозначились скулы. Задрожав, он скинул с коленей сумку и рисунок, а сам рухнул ничком на землю и забился в судорогах.
