Свет не вернулся, и Майкл подумал, что он, похоже, совершил очередное путешествие в никуда. Тьма была столь же кромешной, только на этот раз он гораздо спокойнее воспринимал происходящее, — дышать удавалось и без посторонней помощи, а в воздухе не было пещерной влажности. Затем он осознал, что слышит вокруг себя шум, шум уличного движения, доносящийся сквозь запертое окно.
— Соломон? — позвал он.
Никто ему не ответил, но в тот же миг Майкл почувствовал, что не может сдвинуться
— Сиди тихо, — услышал он позади себя повелительный голос Соломона. Майкл попробовал было повернуть голову, но видеть было нечего, как не было и света, при помощи которого вообще можно было бы видеть.
— Эй, освободите меня! — запротестовал он.
— Сиди тихо. Ты собираешься учиться или нет?
Голос Соломона звучал серьезно и жестко. Что бы ни представляла собой игра, в которую он был вовлечен, Майкл решил подчиниться ее правилам. Снаружи доносились далекие сирены и автомобильные гудки. Даже не обладая особо искушенным слухом, он понял, что находится в Америке, хотя совершенно не помнил обстоятельств своего сюда перемещения.
— То, что ты называешь обычной реальностью, держится исключительно мыслями, — начал Соломон. — Чем более упорядочены мысли, тем более упорядочена реальность. Начинаешь ли ты понемногу это понимать?
Майкл слышал, как раввин, рассказывая, ходит вокруг своего кресла.
— Я говорю о повседневных мыслях — вовсе не о чем-то необычном или магическом. Иными словами, о твоих собственных мыслях.
Майкл кивнул.
— Твое сознание абсолютно неупорядоченно, хотя по обычным понятиям это вполне обычное явление. Мы заметили, какой хаос создали все тебе подобные, но вмешиваться не стали. Нам не под силу войти в ваши головы и сделать там уборку. Как мы можем это сделать? Ординарное сознание подобно стальному бункеру, в котором, рикошетируя от стенок, носятся миллионы пуль. Даже если бы ты впустил меня туда, я в лучшем случае смог бы поймать пригоршню.
Майкл слушал, но сидеть в таком положении спокойно было выше его сил. Связанные руки и ноги причиняли массу неудобств, и подсознательная животная ярость заставляла его сопротивляться этому насилию.
— Даже сейчас, — сказал Соломон, — тебе хочется бороться. Ты все еще не веришь, что я твой союзник во всем этом.
— Союзник?! — взорвался Майкл. — Да вы исковеркали мою жизнь до неузнаваемости.
— Нет, это ты исковеркал ее. Ты не отдаешь себе отчета в том, что делаешь, потому для тебя все движется медленно, и ты начинаешь винить в происходящем кого-то или что-то вне себя самого. Все, что мы сделали, — это вернули твое внимание куда следует.
— Хорошо, хорошо — перебил Майкл, не раз убеждавшийся в бесполезности спора с кем-либо из них. Через несколько секунд он почувствовал, как ему залепляют рот широкой липкой лентой. Это произошло так быстро, что он успел разве что издать приглушенный крик ярости. Он принялся отчаянно извиваться на стуле, пытаясь броситься на Соломона и, если удастся, схватить его одной из своих связанных рук.
— В тебе есть кое-что, что следовало бы из тебя вытащить. — Голос раввина звучал теперь прямо над его ухом. — И вытащить это сможешь только ты сам. Ты что-то там говорил о силе? Ты никогда не поймешь значение этого слова, если будешь прятаться за щитом страха и упорства. Понял?
— Ты поймешь, что есть твоя сила, когда перестанешь бороться, — сказал Соломон. — Именно борьба держит тебя в страхе, но ты-то думаешь как раз обратное. Давай-ка посмотрим, как далеко может завести тебя страх.
Майкл не слышал удаляющихся шагов, но в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь далеким уличным шумом. Он отчаянно ерзал на своем стуле и, пытаясь разорвать путы, державшие его запястья, в конце концов опрокинулся и с грохотом повалился на пол. Он пытался звать Соломона, но его приглушенные хрипы не выходили за пределы комнаты. Тогда он решил прекратить борьбу. Шли часы, и, несмотря на скачущие галопом мысли, Майклу, вероятно, даже случилось уснуть. Следующее, что он заметил, был пятнистый желтый свет, пробивавшийся сквозь задернутые тонкие шторы. Он повернул голову в направлении окна, приподняв ее на несколько дюймов от грязного ковра. Все детали окружающей обстановки говорили о том, что он находится в ночлежке. Он посмотрел на обшарпанные обои в бурых потеках. Свет проходил сквозь единственное окно, грязное и разбитое. В комнате стоял тяжелый запах нищеты — сложная смесь мочи, прогорклого жира и дезинфекции.
Стало быть, по мнению всех, кроме него самого, ему следовало оказаться именно здесь.
