— Никакой это не митинг, господин префект. Мы ожидаем, когда придет наша делегация с беседы в примэрии, нам тоже интересно знать, как там все было.
Префект сжал губы и сощурил глаза. По выражению его лица было видно, что ему не нравится его положение, но он предпочитает молчать.
Среди столиков кафе послышался громкий голос Костикэ:
— Га-зе-ты!.. «Не допустим, чтобы хозяева делали все, что им вздумается»! Га-зе-ты!..
— Как так? — префект словно поперхнулся.
— «Хозяева увольняют рабочих»! Га-зе-ты!..
— Что это он там кричит, почему его никто не схватит? Разве здесь нет ни одного полицейского?!
— Какие тут полицейские, господин префект, парень же делает свое дело — продает газеты…
Префект, изо всех сил стараясь казаться спокойным и властным, приказал:
— Разойдитесь! Мы еще в состоянии войны, вы это очень хорошо знаете!.. У вас есть разрешение военного командования провести собрание? — спросил он.
— Мы решаем важные военные проблемы. Советский флот идет к Дарданеллам, где встретится с союзным флотом, — ответил Тебейкэ.
Рассвирепевший префект визгливо закричал:
— Разойдись! У вас есть разрешение военного командования на проведение собрания?!
Все замерли. Рабочие вновь помрачнели, замолчали и с угрозой посмотрели на префекта. И вдруг группа пришла в движение. Сквозь толпу рабочих к префекту шел невысокий, моложавый на вид, свежевыбритый человек в солдатской шинели. Это был Дрэган.
— А у вас есть наше согласие на назначение вас префектом?
— У меня?
— Да, у вас. У вас есть наше разрешение быть префектом, поддерживать спекулянтов и увольнять нас с работы?!
Префект покраснел как рак.
— Это еще что такое? — кричал он. — Это провокация! — Он схватил за руку какого-то представительного господина, поспешно поднимавшегося по ступенькам лестницы примэрии. — Господин Сегэрческу, видите? Это же провокация! Это все ваши портовики… Я приму меры, мы ведь находимся в состоянии войны!..
Сегэрческу удивленно посмотрел на рабочих, на крепкого человека в солдатской шинели, стоящего со сжатыми кулаками, и, оценив обстановку, бросил в сторону префекта взгляд, полный сожаления.
— Вы так и не отказались от своих старых казарменных привычек, полковник… Неужели вы до сих пор не поняли, что возродилась эпоха демократии? Эти люди вольны делать все, что захотят; оставьте их в покое, только тогда они смогут понять, что коммунизм не приживется у нас, у потомков римлян!..
И, убежденный в том, что его слова произвели приятное впечатление на присутствующих, он почти по-приятельски поприветствовал рабочих:
— Здорово, ребята!
Когда они входили в дверь примэрии, Дрэган повернулся к товарищам.
— Этот Сегэрческу великий лицемер! — покачав головой, сказал он и с презрением плюнул в сторону.
На одной из улиц, ведущих из порта, все еще слышался голос Костика:
— Га-зе-ты!.. «На заводе «Титан» рабочие выгнали директора-саботажника»! Га-зе-ты!.. «Победа советского флота на Балтике»! Га-зе-ты!.. «Румынские и советские войска освободили два города Трансильвании»! Га-зе-ты!..
Девушка шла по длинной, с многочисленными магазинами улице, ведущей от рынка к центру.
Тоненькая, в своем сереньком, несколько длинном пальтишке, она была похожа на школьницу. На ее худом лице черные глаза казались огромными. Две коротенькие тоненькие морщинки у рта выдавали ее возраст.
Улица была полна народу, хотя никто ничего не продавал и не покупал. Всюду только говорили. Говорили много. После притеснений во время войны людям хотелось встречаться, говорить о том о сем, жить посвободнее и посудачить по поводу нового положения дел в стране. Торговцы, несмотря на то что магазины были полны военных товаров, очень дорогих и плохих по качеству, учуяли, что пахнет новыми сделками. Нажившись во время войны, они радовались тому, что восстание прошло стороной, без трагических последствий для них, чего они больше всего боялись. Перекупщики переживали лихорадочные дни в ожидании первых торговых судов с тем, чтобы развернуть контрабандную торговлю всем, чем угодно, начиная от папирос и жевательной резинки и кончая золотом и валютой.
Помалкивали только осторожные и злые бакалейщики. В их магазинах для видимости на витринах лежали горох да свечи из белого воска. В панике пережив первые недели после восстания, бакалейщики теперь втридорога брали за сахар, масло и муку, спекулируя из-под прилавка.
Со стороны рынка подходили засветло приехавшие в город крестьяне. Одеты они были по-разному: в безрукавки до колен из домотканой шерсти, мохнатые островерхие шапки, военные френчи без погон, шинели и опинки[8] с обмотками. Страна долго находилась в состоянии войны, так что на каждом было надето что-нибудь из военного обмундирования. Даже кулаки, которым удалось избежать мобилизации, и те под отделанными мехом безрукавками носили что-нибудь подобное, хотя бы ремень.
