Он упрашивал их на ходу и все время ускорял шаг, словно хотел как можно быстрее уйти от них. Дрэган шел, стараясь говорить как можно спокойнее, но про себя прекрасно сознавал, что похож в этот момент на ворчливую бабу. Время от времени он оглядывался. Люди продолжали идти за ним. Толпа становилась все монолитнее, все больше. Никто не реагировал на слова Дрэгана. Наоборот, по мере того как слова его приобретали все более просительный оттенок, на лицах людей, насколько это можно было заметить в наступавшей темноте, появлялось или любопытство, или полное безразличие к его словам. Люди, казалось, думали: «Говори, говори, товарищ Дрэган, мы-то знаем, что ты и сам не веришь в то, что говоришь. Так, по долгу, теперь же ты примарь!.. Человек ответственный… Говори, руби свое и иди вперед, мы ведь все равно пойдем за тобой, а там, глядишь, и другие подойдут… Ты что, думаешь, мы не пойдем к этой шишке?.. Думаешь, только тебе предоставим это удовольствие?»
Люди все прибывали. И не трудно было себе представить, что можно сделать, когда люди вот так идут все вместе.
«Теперь их никто не сможет остановить!» — внезапно с удовлетворением подумал Дрэган про себя, и вдруг его пронзила мысль, что это по его вине возникло это необычное шествие. Тогда он крикнул:
— Да поймите же, люди добрые, зачем эта демонстрация?
— Ты что, боишься, что она не запланирована? — сказал кто-то из шедших справа. — Ничего, видишь, мы и это хотим сделать!
— Хорошо, мы-то хотим, а его-то Алексе отчитает за это! — хитровато ответил другой.
Дрэгану хотелось выругаться, но он лишь проворчал:
— Не Алексе я боюсь, а не годится так. Мы уже провели одну демонстрацию, и хватит!
— Мы еще с десяток их проведем, вот увидишь! Пока ты не станешь примарем в полном смысле этого слова, пока власть не будет в твоих руках — не успокоимся!
— А что, разве я не примарь? — недовольно пробормотал Дрэган.
— Не примарь. Если бы ты был им, то вызвал бы к себе Танашоку, к себе, в примэрию!
— Так-так-так! Если я сам иду, то я перестал быть примарем?
— А ты не ерепенься, Дрэган, оно так и есть!
— Совсем не так. И вот почему… — начал сердиться он. — Потому что мы прикинули: прийти он все равно не придет. Он стар и не выходит из дома. Может сказать, что уехал или болен. Поняли? А тогда что будем делать? Если это его прихоть, значит, дадим ему лазейку?! Его надо привести к порядку этим же вечером! Если он подчинится нам, подчинятся и все мелкие торговцы. Поняли? — Дрэган шел, глядя вперед и продолжая говорить. Потом он вдруг остановился, так как почувствовал, что все молчат, и повернулся: — Молчите, а?
— Может, ты и прав.
— Так… Тогда вот что сделаем. Остановитесь здесь, так как мы уже пришли. Дальше идти не стоит. Побудьте тут и подождите нашего возвращения. Пойдет нас только шесть человек. — И, не обращая внимания на реакцию людей, он с озабоченным видом стал назначать пятерых, кто пойдет с ним. Потом, подумав, сказал: — Нет! Двое из тех, кто пришел со мной, останутся здесь. Пусть пойдут со мной двое из тех, кто присоединился к нам на улице. Кто пойдет со мной? — крикнул он. — Но только двое!
К нему подошли тренер и маляр.
В ночи, из-за черных, увитых плющом старинных стен, окружавших огромный парк и владения Танашоки, казалось, за ними следили десятки глаз.
Они позвонили в дверь, и прошло довольно много времени после звонка, прежде чем перед ними неслышно открылись хорошо смазанные в петлях железные ворота. Раскрылись беззвучно, но резко, и в них появился абсолютно лысый слуга, похожий на пирата.
Ни о чем не спрашивая, он заговорил первым:
— Придется подождать, господин Танашока кушает.
Из глубины аллеи виднелся слабый свет. Шаги по каменным плитам отдавались гулким эхом. Справа и слева теснились мрачные заросли кустарника и каменные статуи собак. Шагая в полном молчании, Дрэган насчитал около двадцати каменных собак. За кустарником, как ему показалось, послышались едва различимые шаги, заглушаемые шумом моря, рокочущего где-то в конце парка.
Всему городу было известно, что дом Танашоки можно рассмотреть только с моря, да и то под определенным углом.
Море грозно шумело разбушевавшимися волнами, и оттого, что его не было видно, оно казалось еще более грозным.
Огромные часы в деревянном корпусе, инкрустированные перламутром, пробили девять раз.
Вот уже полчаса шестеро пришедших ожидали Танашоку в отделанной черным деревом комнате, обставленной мебелью с плюшевой обивкой ядовитого цвета.
Никто не появлялся. Слуга с маленькими глазками, похожий на пирата, исчез. Дом хранил зловещее молчание. Слышался лишь приглушенный шум моря.
Никто не проронил ни слова. Дрэган тоже молчал, задавая себе один и тот же вопрос: «Что замышляет теперь Танашока?»
