— Я бы не осмелился сказать ни да, ни нет. В моем возрасте я кое-чему научился. — Он кивнул головой. Впервые его видели так глубоко взволнованным, и он не пытался скрыть свое волнение. — Да, вы правы. Они угрожают нам смертью, поэтому мы взбудоражены. Нам надо брать пример с великих исторических личностей, и мы должны сохранять спокойствие. Вот сегодня я говорил вам о русских войсках, которые прошли через наш город. Об их исключительном моральном духе, их вере в свое дело, о вере, которая превыше смерти. Поразительное откровение для меня! Я изучал историю всех войн, и для меня было удивительным, что народ, армия могут быть такими сплоченными, такими верными делу, которому служат.
— Это результат коммунистического воспитания, господин профессор.
— Возможно, не знаю, но ни у кого никогда до сих пор не был так высок моральный дух, как у этих людей, — убежденно заявил старый профессор.
— Это новая мораль, более высокое понимание родины и патриотизма, непоколебимая вера в свои силы и в правоту своего дела. Советская Армия прославилась именно потому, что она состоит из людей с такими убеждениями. — Дрэган говорил резко, даже очень резко, будто кому-то возражал.
— В любом случае следует отдать дань уважения генералам, сформировавшим такую армию!
— Не только генералам, но и партии, господин профессор. Увидите, мы воспитаем наш народ в таком же духе!
Профессор посмотрел на него с удивлением. Его поразил твердый тон Дрэгана, но он понял, что тот на самом деле дает отпор всему, противостоящему его взглядам, и что аргументы, приведенные им, адресованы не ему, профессору, а всем врагам Дрэгана, тем, кто хотел бы заставить его замолчать.
— Такое сознание у людей формируется не сразу, но оно все же формируется. Видите, советские люди несли на своих плечах основную тяжесть войны, но они всегда находили в себе силы преодолевать трудности. Они никогда не сомневались в своей победе. И все это благодаря высокой убежденности советских людей. Они смогли освободить свою страну, и вот сегодня они побеждают и помогают другим народам освободиться. Вера в правоту своего дела — это знамя армии, господин профессор. Будьте уверены, только коммунисты могут превратить эту убежденность в подлинное сознание самых широких масс. Поэтому такой объективный и честный человек, как вы, стал восхищаться Советской Армией. Поэтому, после того как я увидел сегодня, какая масса людей явилась по нашему призыву, я остаюсь спокойным и ничто не может вывести меня из себя, даже мысль о том, что я погибну здесь. Я знаю, наше дело победит. Вы не верите в это, господин профессор?
— Нет, верю, верю! — ответил взволнованный профессор. Он вдруг почувствовал потребность открыться Дрэгану, как человеку более зрелому и мудрому, чем он сам: — Честно скажу вам, я сожалею об одном: где-то рядом в этот час одна старушка, думаю, сидит у окна и ждет меня… И она не знает, что ее муж умер, удовлетворенный в душе, и будет горько оплакивать его. Да, да, я хотел бы только одного: чтобы она была убеждена, что я умер удовлетворенный, потому что понял ход истории. Я не говорю сейчас громких слов, но только она одна знает меня, и только она поняла бы меня. — Он взволнованно оглядел всех и, словно в подтверждение сказанному, продолжал: — Да, да, она ожидает меня у окна. Здесь, за площадью… Небольшой домик, заросший плющом и вьюнком. Сначала надо идти по улочке, что проходит возле банка, потом повернуть налево. Об этой улице я давно хотел сказать вам, господин примарь. Она называется улицей Марка Аврелия, а невежды написали «Марку Аурел». Нужно сменить надписи, господин примарь. Вы люди цельные, не потерпите невежества.
— Улочка возле банка?
Профессора обрадовало, что Дрэган помнит, и он, повернувшись к нему, с волнением в голосе ответил:
— Да!.. — Профессор был восхищен. Он словно приблизился к своему дому, к исполнению своего желания на несколько шагов.
— Там, где пивная?
— Да!
Дрэган некоторое время молчал, но потом не смог удержаться и вздохнул:
— Какое холодное там пиво летом!
Слова его долго плыли в тишине, и каждый переживал их по-своему.
Катул медленно подошел к нему и пересохшими губами четко повторил каждое слово по слогам:
— Хо-лод-но-е пи-во?
Встретив взгляд Дрэгана, журналист застеснялся и, будто извиняясь, поклонился:
— Извините! Случайно вырвалось у меня. Знаете, очень хочется пить. — И вдруг совсем другим тоном добавил: — Но ведь мы все равно умрем! — Он подошел еще ближе и продолжал: — Позвольте считать вас своими братьями… Прошу вас, не смотрите на меня с недоверием! Я не такой уж плохой! — С этими словами он схватил большую руку Дрэгана.
— Ты хороший парень! — ответил, грузчик. — Как тебя зовут?
Журналист беспомощно развел руками:
— Катул или еще как иначе, какое это теперь имеет значение? Дома меня называли Костика. Катул — это псевдоним. Звучная подпись, и все.
— Костикэ! — воскликнул почти весело Тебейкэ, вспомнив что-то. — Нашего «журналиста» тоже Костикэ зовут.
Все замолчали, удивленные неуместной радостью, прозвучавшей в голосе Тебейкэ. В той атмосфере она показалась им зловещей.
