Мы действительно не раз говорили об этом. Во время одного из таких разговоров коснулись политической судьбы Берия и Маленкова. Вся власть, мыслимая и немыслимая, была после смерти Сталина в их руках. Возглавив исполнительные структуры, один — председатель правительства, другой — его первый заместитель, они отдали Хрущеву не самый важный, по сталинским временам, пост — Генерального секретаря ЦК КПСС. При Сталине он, возможно, и был не самым важным, сравнивать очень трудно — «отец народов» был над всеми постами. Но его наследники не учли, что весь аппарат государственных и общественных структур — это, по сути дела, партаппарат. Тот, кто контролирует аппарат, контролирует кадры, а кадры, как заявлял Сталин, «решают все». Н. С. Хрущев получил контроль над этим всеобъемлющим аппаратом, и мы знаем, что произошло потом: партия «скрутила» и КГБ, и правительство. Мне казалось, что Горбачев очень чутко реагировал на все колебания в системе «партия — государство». Будь на посту генсека другой человек, КПСС даже в первой половине 1991 года еще могла бы заблокировать, казалось, так далеко продвинутую политику новых рубежей.
Президент продолжал:
— Разве ты не видел, какая война шла на каждом Пленуме ЦК? А на двадцать восьмом съезде? Ты это тоже видел. Надо было терпеть, надо было держаться, даже когда на меня чуть ли не с кулаками шли. Но я добивался одного — чтобы номенклатура поняла: либо партия изменится, либо сойдет со сцены. Для многих секретарей оказалось легче сойти со сцены, чем допустить хоть какие-то перемены. Поэтому я сегодня еще больше убежден: мы правильно сделали, начав с политических реформ! Вся история нашего советского общества отмечена тем, что у нас политика давит любую экономику, а уж о демократии и говорить нечего. Разве мы этого не знаем? Сколько раз пытались начать реформы, а результат? Все разбивалось о партийные политические структуры. Они должны были либо измениться, либо уйти. Либо раздавить всю перестройку. Сегодня их заставили уйти. Неужели ты думаешь, что я не предполагал такой вариант? Да главное в перестройке было — передать власть от партии к легитимному парламенту! И только круглый идиот поверит, что я вдруг стал препятствовать этому, что я разваливал партию для того, чтобы все вернуть назад…
К сожалению, вошел дежурный секретарь и что-то сказал Горбачеву. Я и сейчас, как в замедленной съемке, вижу его переходящим к рабочему столу, поднимающим телефонную трубку. Мы хотели выйти, он махнул рукой: сидите. Возвращаясь на прежнее место, коротко бросил: «Назарбаев».
Думаю, что нестандартная реакция Михаила Сергеевича на мои рассуждения о «ловушке» вызвана была совсем не ими, не рассуждениями. Очевидно, у Горбачева уже была какая-то информация о том, что задержанные по делу ГКЧП начинают «подбрасывать» заявления о его причастности к августовским событиям: он якобы все знал, все мог изменить или отменить, сам путч был его спектаклем и тому подобное. И безусловно, он понимал грозную силу таких заявлений, которые, кроме всего прочего, придавали Ельцину дополнительную мощь в его борьбе с Центром. Парадокс состоит в том, что и в наши дни информации на эту тему не прибавилось и яснее она не стала.
Вот как описал первый визит путчистов в Форос начальник личной охраны президента СССР В. Медведев:
«…Мне позвонил дежурный по объекту:
— Владимир Тимофеевич! Пограничникам поступила команда: через резервные ворота дачи никого не выпускать!
— От кого поступила команда?
— Не знаю.
Я стал выяснять, и в этот момент в кабинет ко мне вошли оба моих начальника — Плеханов и Генералов… Мы поздоровались, и я сразу же спросил:
— Кто отдал команду перекрыть выход?
— Я, — Плеханов улыбался. — Не волнуйся, все в порядке.
Когда на объект приезжает начальник управления, все бразды правления переходят к нему, он имеет право отдавать любые распоряжения любому посту.
— К Михаилу Сергеевичу прилетела группа, пойди доложи.
— А кто приехал? По какому вопросу? Как доложить?
…Он назвал прибывших — Шенин, Бакланов, Болдин, Варенников. Перечень имен исключал всякие подозрения, больше того — успокаивал… Все свои. Самые, самые свои.
Плеханов остался у меня в кабинете, в гостевом доме, остальные находились в комнате отдыха. Я направился к Михаилу Сергеевичу…
— Прибыла группа. — Я назвал по именам. — Просят принять.
Он удивился:
— А зачем они прибыли?
— Не знаю.
Горбачев надолго замолчал…
А я отправился к себе в кабинет.
В кабинете у меня по-прежнему сидел Плеханов. Я сказал, что приказание выполнил, доложил, но Михаил Сергеевич не сказал ни «да», ни «нет».
Плеханов сам повел группу к Горбачеву.
…Вскоре вернулся.
— Что случилось-то? — снова попытался я выяснить.
— Да дела какие-то у них.
…Я снял домофонную трубку. У Горбачева должен загореться огонек, если он на месте — поднимет трубку… Но Плеханов объявил:
— Не трогай. Телефон не работает.
Тут я понял: хрущевский вариант. Вся связь отключена.
Мы вышли на улицу, остановились возле нашего подъезда. На выходе из гостевого дома появились визитеры. Плеханов громко, через дорогу, спросил:
— Ну, что там?
