Сейчас появилось немало трактовок того, что главный путчист — это пустой прилавок в магазине, что именно плохое состояние рынка товаров народного потребления вызвало это антиконституционное, антинародное выступление. Мне кажется, что это не так, что пустой прилавок, равно как и другие наши экономические проблемы, был лишь одним из поводов, но отнюдь не причиной и тем более не главной причиной событий 19–21 августа. Главная причина, на мой взгляд, состояла и состоит в том, что десятилетиями правившие этой страной структуры начали ощущать реальную потерю реальной власти. Эти структуры известны — КГБ, МВД, армия и в центре — партия, точнее ее руководство. Можно даже сказать, это была единая структура, потому что одни и те же люди составляли и Политбюро ЦК партии, и возглавляли «силовые» министерства. Положения проекта Союзного договора, будь он подписан, окончательно закрепили бы для них потерю власти. Вот почему, мне кажется, 19–21 августа был просто отчаянный бросок за ускользающей властью, хотя вернуть ее прежним носителям стало практически невозможно уже значительно ранее, может быть после выборов Президента РСФСР. Но, видимо, здесь они сами поверили той дезинформации, которую гнали «наверх» и образцы которой представили нам, когда Павлов требовал дополнительных полномочий.
Особого осмысления заслуживает роль «главных» властей страны: законодательной, исполнительной, судебной. Конечно, слабость исполнительной власти, ее некомпетентность объективно работали на путч. Но вряд ли есть смысл адресовать исполнительной власти основной упрек — ведь путч, по сути дела, именно исполнительную власть возводил на пьедестал верховной власти, снова сращивая власть политическую и экономическую и снова отбрасывая всякие представления о правовых основах этой власти. Можно даже сказать, что исполнительная власть в том виде, в каком она у нас была, не могла не оказаться участником путча, ибо реформа разрушает прежде всего тоталитарный режим, а значит — пирамиду исполнительной власти.
Судебная власть, по сути дела, себя никак не проявила ни в участии в путче, ни в защите от него, ибо до сих пор остается — во многом из-за Верховного Совета СССР — властью бессильной, зависимой, неустроенной, необеспеченной и потому неэффективной.
Самые сложные вопросы мы должны задать себе — представителям законодательной власти. Был ли путч возможен, если бы у заговорщиков не было серьезной надежды на законодательное оформление своих действий? На правовую индульгенцию совершаемого греха? На поддержку законодателями антиконституционных шагов, коль скоро они «во благо страны»? Мне кажется, есть не так уж мало оснований ответить на эти вопросы утвердительно. Покорность, управляемость Верховного Совета, постоянные призывы самих депутатов к твердой руке, к твердому порядку, звучавшие с трибуны союзного парламента предложения ввести чрезвычайное положение в отдельных регионах, президентское правление и т. п. — не могло ли все это морально содействовать возникновению идеи путча? И никто из нас не может с полной уверенностью сказать, в каком составе был бы собран Верховный Совет, скажем, 19 или 20 августа, или какое решение он принял бы.
Наконец, хочу записать еще одно свое наблюдение. Оно касается нашего отношения к страшным словам. Здесь слово страшные не приходится брать в кавычки. Сколько раз и мы, и Президент, находясь в нашем зале, слышали заявления о том, что надо наконец проявить решительность, о том, что когда-то надо и власть, т. е. силу, употребить, о том, что Президент должен навести порядок. Хотя все понимали, что речь идет о применении принуждения, эти слова ведь находили немалое сочувствие в зале. А из него летели на всю страну и убеждали народ, что, да, так и надо поступить. На эти слова и требования не реагировал Президент, не реагировал в том смысле, чтобы показать их неприемлемость, недопустимость. И постепенно многие и многие свыкались с мыслью: а может быть, только в этом и заключается выход? Думаю, что это назойливое навязывание силовых решений, эта молчаливая реакция Президента, наверное, иными принимаемая за согласие, тоже должны быть проанализированы и рассмотрены с полной объективностью.
