За этим столом сидели — М. С. Горбачев, Р. Н. Нишанов, Г. И. Ревенко, сменивший гэкачеписта Болдина на посту руководителя аппарата президента СССР, и я. Как помечено в моем ежедневнике, обсуждались вопросы, которые, говоря словами Горбачева, «подбрасывала» нам пресса сразу после 5-го съезда, — о полномочиях народных депутатов от КПСС и самого президента СССР. Ведь если Б. Н. Ельцин своим указом приостановил деятельность компартии на территории РСФСР, то в какое положение попадают депутаты от КПСС? Если Съезд народных депутатов СССР, избравший президента, больше не собирается, то сохраняет ли президент СССР свою легитимность? Нашим юристам пришлось основательно изучить эти вопросы и подготовить справки, которые мы как раз докладывали М. С. Горбачеву.
С полномочиями все было нормально. Депутаты избирались от КПСС, а не от республиканских партий, КПСС имела официальную регистрацию в Минюсте СССР, выборы проходили в соответствии с законом и были признаны действительными. Так что действия российского руководства не влекут за собой каких-либо последствий для «красной сотни», как, скажем, ликвидация ВЦСПС не затрагивает полномочий депутатов от профсоюзов. Еще более четко в законе прописан статус президента СССР. Будет съезд, не будет съезда, срок его полномочий истекает лишь 15 марта 1995 года.
Ознакомившись со справками, Горбачев вернул их нам, попросил принести кофе. Разговор пошел о каких-то второстепенных вещах. Кабинет ярко освещался солнцем, казался даже уютным, телефоны молчали.
В этот момент черт дернул меня за язык. Я спросил у президента, как он оценивает кампанию, которая развернулась в средствах массовой информации.
— Какую кампанию? О чем ты? — встрепенулся Горбачев.
— Ну, я думаю, кампанию, как тащить и затащить вас в очередную ловушку, — ответил я.
Президент потребовал объяснений.
Тогда еще не был опубликован ни один «мемуар», не делились своими версиями с читателями ни следователи, ни подследственные, не выступали со своими умозаключениями аналитики. Никто еще не обвинил Горбачева в том, что он сам себя арестовал в Форосе, что он лишь ждал, когда заговорщики придавят реформаторов и позовут его обратно в Кремль. И мне эти мысли также не приходили в голову, хотя один из вопросов возник у меня уже 21 августа, когда я узнал, что почти весь ГКЧП полетел к Горбачеву. Зачем полетел? Почему полетел? Ответить не могу до сих пор…
Объясняясь, я сказал президенту, что кампания в пользу заговорщиков очень опасна для него лично. После того как к ним привлекли такое большое общественное внимание, закрытым судом их судить невозможно. А открытым могут начать судить совсем не их. Залы судебных заседаний будут переполнены благожелательной к подсудимым публикой, и когда двое-трое «радетелей за народ» скажут, что да, президент все знал, был с ними в сговоре, то это произведет тем больший эффект, чем больше удастся разжалобить людей сегодня.
— Да брось ты! — нервно отреагировал Горбачев. — Я могу чем угодно поручиться — никто этому не поверит! Ты думаешь, кому-нибудь все еще не ясно, что я начинал это дело не для того, чтобы самому же его сворачивать. Я столько сил затратил на то, чтобы начать, развернуть процесс демократизации! И что, у кого-то мозги повернутся представить меня душителем этого процесса? Убежден: никто не поверит! Чепуха все это!
И повторил:
— Чепуха!
В ответ я только заметил, что он недооценивает пусть уже и порядком разрушенную, но все еще мощную машину партийной пропаганды и опыт бывших идеологов партии, о чем я могу судить, как ему известно, не по наслышке. Что партийные структуры на местах куда как более влиятельны, чем думают люди, сидящие в Кремле. Что антиперестроечные, антигорбачевские силы никуда не исчезли, и они припомнят ему все.
В этот момент Горбачев, очевидно, потерял над собой контроль. Измотанный путчем и тем, что развертывалось позже, президент приоткрылся и сказал то, что в других условиях осторожно обходил:
— А я что — этого не чувствую, не понимаю? Еще в 1985 году, начиная новый курс, я четко представлял: пока не отойдут от власти, не обессилют, не разрушатся партийные структуры, ничего не выйдет. Каждый последующий день убеждал меня в этом. Но я знал и другое, и мы с тобой об этом не раз говорили: оставь я партию, уйди с поста генсека, она в кратчайшее время могла бы стать самой страшной антиперестроечной силой, и в первую очередь призвать к ответу всех нас…
