"Президиум Всесоюзной академии с.-х. наук им. Ленина… признает эти опыты заслуживающими исключительного внимания, при чем в помощь тов. Лысенко мобилизуется целый ряд институтов (Институт растениеводства, защиты растений и др.), которым поручено предоставить в его распоряжение специалистов, мировую коллекцию сортов пшениц и т. д… Автору метода… выдано материальное вознаграждение" (16).
Уместно вспомнить в связи с этой резолюцией, насколько Вавилов был вовлечен в мифологию своего времени, подписывая аналогичные документы. Ему не стоило труда (вообще говоря, это была его прямая обязанность) разобраться в том, что за опыты осуществил Лысенко (как мы видели выше, их просто не существовало!). Поэтому не было оснований говорить и писать об их исключительности. Еще более изумляют строки, что все научные силы собственного вавиловского блока институтов (ВИР и созданного Вавиловым в Ленинграде Института защиты растений) и мировая коллекция сортов пшеницы "предоставляются в РАСПОРЯЖЕНИЕ" Лысенко, у которого скорее всего и понятия не было, как ими распоряжаться. Вместе с тем любая резолюция, поддержанная авторитетом Президента ВАСХНИЛ академика Вавилова, в глазах и простых людей и руководства страны представала как исключительно важная и серьезная, и оставалось только гадать, почему Вавилов не только не противостоял столь несерьезному отношению к новаторству Лысенко, а обеими руками голосовал за его одобрение. Подобный перекос в оценках не был бы столь пагубным, если бы восторг не выплеснулся за стены кабинета Президента ВАСХНИЛ. Однако через день в центральной газете снова под кричащими шапками был напечатан отчет о заседании и приведена эта резолюция Президиума ВАСХНИЛ.
Могучая поддержка на административном и на научном уровнях дает результат: в июне 1931 года Коллегия Наркомзема СССР выносит директиву — засеять яровизированными семенами озимой пшеницы (заметьте, — озимой, а не яровой) 10 тысяч гектаров пашни в РСФСР и в десять раз больше — 100 тысяч гектаров на Украине (17). Буквально через две недели, 9 июля 1931 года, Коллегия принимает решение (18) о предоставлении лаборатории Лысенко ежегодно по 150 тысяч рублей на исследования, об издании специального журнала "Бюллетень яровизации" под редакцией Лысенко и о других поощрениях. (С 1935 года года название "Бюллетень яровизации" было заменено на "Яровизация"). Забегая вперед, отметим, что на 1935 год еще более высокая инстанция — Совет Народных Комиссаров СССР утвердил новый план: 600 тысяч гектаров (но уже посевов яровизированной яровой, а не озимой пшеницы, признав этим, что с яровизацией озимой пшеницы покончено).
В августе 1931 года агроприем яровизации снова должен был рассматриваться на заседании Президиума ВАСХНИЛ, и, предваряя обсуждение, профессор В. Румянцев писал в газете "Социалистическое земледелие":
"Разрешение проблемы укорочения вегетационного периода, имеющей огромное практическое значение… уже в значительной степени продвинуто вперед благодаря весьма ценным научным и практическим работам тов. Лысенко по яровизации" (19).
Автор будто подсказывал Лысенко, в каком направлении развивать дела с яровизацией, ставя перед ним задачу "углублять опыты по яровизации… воздействовать на все сельскохозяйственные культуры" (/20/, выделено мной — В. С.).
Этот призыв, который, конечно, раздавался со многих сторон, был услышан и подхвачен Лысенко. Уже в 1932 году он стал настаивать, чтобы яровизировали не только пшеницу, но и другие культуры, с которыми пока еще не успели провести никакого исследования — картофель, кукурузу, просо, траву суданку, сорго, сою, в 1933 году — хлопчатник, а затем и плодовые деревья и даже виноград (о чем он поведал в 1934 году на конференции опытников-плодоводов в городе Мичуринске /21/)3. Жонглирование предложениями становится самой характерной чертой лысенковской тактики, а единственным методом доказательства полезности его предложений так и остается анкетный метод.
От речи к речи Лысенко смелел и в представлении цифровых данных, быстро сообразив, что проверять его никто не собирается, а от завышения собственных успехов его акции растут. Эту "вексельную" систему он прочно усвоил уже в начале карьеры, уловив цепким умом истину, недоступную совестливым коллегам по науке: на верхах устали от просьб и сетований ученых, обещающих лишь крупицы из того, что властям хотелось бы получить немедленно.
Эта нехитрая мысль требовала, правда, смелости. Боязнь оказаться банкротом сковывала даже тех ученых, кто готовы были выдать завышенные обязательства, ибо они понимали, как легко оказаться у разбитого корыта. Но этого знать не хотели и учитывать не собирались авантюристы, лихачи, изобретатели вечных двигателей или сверхмощных ветряных мельниц, которые всегда выплывали наверх во времена крупных общественных потрясений.
