Достоинством Лысенко стало то, что он не только правильно и быстро оценил замысел авторов игры, осознанно прочувствовал свои задачу и сверхзадачу, но и то, что стал блестяще разыгрывать весь спектакль в ту пору, когда подавляющая часть ученых еще ничего не осознала и, с одной стороны, честно пыталась, например, доказать ненаучность планов ускоренной селекции, пользы уже одобренной верхами яровизации и прочая и прочая, а, с другой стороны, с опасной страстностью принялась твердить об ошибочности и даже вредности практического применения предложений Лысенко или ставила под сомнение положительность истоков всех его усилий. На этом пути ничего, кроме репрессий, их ждать не могло, а Лысенко, казавшийся многим в лучшем случае наивным простаком, не познавшим премудрости науки, выигрывал по всем статьям.
Казавшееся кое-кому несерьезным и нелепым словесное отвергание науки вовсе не воспринимались так на верхах. И хоть объективно поведение Лысенко было сродни знахарству, а научная позиция беспомощной и безграмотной, но субъективно он выступал как новатор, шаг за шагом движущийся к новым умозаключениям, закономерно вытекавшим из "нежизненности" генетики. Каждый его даже маленький шажок был продолжением пути по одной дороге, сойти с которой он уже не только не мог, но и не хотел. Отступление в сторону признания законов науки означало бы падение в социальном статусе. К тому же сложившаяся в стране система взглядов учила его, что нечего оглядываться назад. Социальная среда включила его в себя, направляла его в соответствии со складывающимися стереотипами. Раз от раза, шажок от шажка накапливалось раздражение против "апологетов буржуазной науки", пытавшихся, кто как мог, урезонить ниспровергателя законов, объяснить ему хотя бы на пальцах суть дела.
Формируя стереотип своего поведения (и мышления), Лысенко двигался несколькими путями: он учился фальсификации (а может быть тяга к этому была заложена в нем генетически), опирался на всё более липовые данные, отрабатывал фразеологию, учился обходиться без новых знаний, заменять отсутствие таковых трескучими штампами. Был еще один фактор обучения: среда указывала ему, что нужно зорко следить за политическими изменениями на верхах, воспитывала умение лавировать, подстраивать свои "научные" обещания под сегодняшние интересы руководства (много десятилетий спустя М. А. Поповский удачно назовет этот стиль деятельности "управляемой наукой"/115/).
"Россия казней пыток, сыска тюрем,
Страна, где рубят мысль умов с плеча".
"Русская интеллигенция всегда была рассадником вольнодумства. На протяжения столетия, предшествовавшего революции, она упорно сопротивлялась всякому деспотизму и, главное, — подавлению мысли. Естественно поэтому, что на интеллигенцию репрессии обрушились с особой силой".
Против тотальной коллективизации крестьян, предпринятой партией, были высказаны довольно резкие возражения грамотными экономистами и агрономами. "Славные чекисты" пошли и здесь на коротком поводке у Сталина и придумали, что в стране действуют антисоветские организации: в 1930 году была якобы раскрыта "Трудовая Крестьянская Партия" (ТКП), в 1933 году была сфабрикована фальсификация о якобы еще одной крупной диверсионной "Группе 3-5ти"[2], затем о Московском Политическим Центре и им подобным. Эти организации никогда не существовали, они были рождены воображением лидеров партии, и по их наущению чекисты заставляли своих жертв признаваться в участии в этих организациях. Так в протоколы допросов попали записи о показаниях многих людей, ставших игрушками в руках следователей.
История этих кафкианских вымыслов, рожденных в кабинетах партийных и чекистских фюреров высшего ранга, еще ждет детального исследования, еще и по сей день архивы партии и ЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД-МГБ-КГБ-ФСБ тщательно оберегаются и скрывают основную массу информации как относительно того, кто в Кремле придумал ТКП и другие вредительские организации в сельском хозяйстве, так и полные списки тех, кто пострадал во время партийного террора.
