И как прикажете идти в ногу со временем? Я очень хочу идти со временем в ногу, но не могу. Потому что оно тоже остановилось. Я хочу идти, а время стоит! Я вижу, как открывают комбинат по вышивке ковриков с такой помпой, словно жители Средневековья самолёт увидели. Открывают те, кто его десять лет тому назад разграбил и развалил. Раньше тут была огромная ткацкая фабрика, двести рабочих мест, своя поликлиника, подшефные школы, профком выдавал путёвки на курорты и в детские лагеря. Теперь на пятерых ткачих маленькую комнатку выделили, назвали её «комбинатом». Собираются строить какую-то новую Россию и даже якобы кое-где уже строят. Но и ежу понятно, что эта «новая» Россия – не для нас. Ограбили страну, а теперь, когда уже из ушей доллары выглядывают, когда по гектару жилплощади накуплено, когда уже седалища на все имеющиеся автомобили не хватает, хотя то ещё седалище раскормили – решили что-то ограбленной стране вернуть. И с таким пафосом, словно боги снизошли до тли земной, озарили её своей, так сказать, милостью. Они теперь озадачились темой «как поживает наша страна», и выдают эту озадаченность за подвиг.
А страна живёт так, что не поймёшь, какой век на дворе? Вымарали бы из календаря эту двойку с нулями, начали бы написание года с единицы с восьмёркой, или даже семёркой – никто бы не заметил разницы. А так это 200… упрямо мозолит глаза, которые видят, что окружающая действительность мало похожа на новое тысячелетие. На год, который начинается с двойки с нулями.
Но даже после упрёков, как мы зажрались, ещё больше хотелось, чтобы в городе появилась-таки хорошая дорога. Чтобы можно было пройтись по ней, стуча каблучками модельных туфелек. Чтобы было не только видно, но и слышно, что здесь ещё остались женщины, которым есть, кому нравиться и кого любить. А не усталые тётки в резиновых сапожищах, орущие матом на оборванных и чумазых ребятишек, одичавших от общения с грубыми, озлобленными на жизнь и почти всегда пьяными взрослыми. Нравиться уже некому и даже опасно: изнасилуют, ограбят, а то ещё сядут на шею со своими собутыльниками. Они своё «отонравились», а теперь выкормить бы эту орущую и постоянно голодную стаю детей, которых замордованная жизнью мать зовёт не иначе, как Пашка-подлец или Сашка-сволочь: «Куды порвал брюки, мерзавец! Их ещё Кольке-гаду донашивать!».
Иногда окажешься в какой-нибудь безнадёжной дыре, и вдруг – о чудо! – идёт изящная женщина на каблуках. Не шаркает ногами как-нибудь, словно тащит на себе пьяного мужа или сына, а бодро чеканит шаг. И этот волшебный звук её шагов так чисто звучит в пустынном воздухе, что все сразу понимают: нет, здесь ещё пульсирует какая-то жизнь, здесь не всё потеряно. Этот шаг, как тиканье часов, вселяет надежду, что время здесь не остановилось, время идёт. «Ваше величество Женщина, как Вы попали
Барышня беспомощно оглядывается и вздрагивает от гортанного смеха пьяниц, которые бухают невдалеке на теплотрассе:
– Куда вырядилась, чувырла? Понимать надо, курица, в какой стране живёшь, а не только жопой вертеть. Кого привлекаешь? Не нас ли часом? Иди к нам, мы тебя и так оттрахаем, без каблуков. Дала бы лучше денег на помин нашего кореша, да она может только одним местом давать, тьфу! За мужиками бы лучше ухаживали, а не совращали людей порядочных своими каблуками. Вот Эдик в блевоте захлебнулся, а жена-паскуда не углядела, как будто для чего-то другого к такому крутому парню была приставлена. На работе была – всё денег мало проститутке. Что за сволочные бабы пошли? Двадцать первый век на дворе, а мировые мужики гибнут по вине этих шлюх!
