Ему понравилась и Виолетта, и её имя. Откуда в этой жестокой среде такие нежные хрупкие имена? Их дали своим дочерям огрубевшие уставшие матери, пытаясь хотя бы так запрограммировать детей совсем на другую жизнь, красивую и изящную, как само имя. Он всегда удивлялся, когда в какой-нибудь дыре встречал женщин по имени Виолетта, Вероника, Снежана, Кристина, Инесса. И вздрагивал, когда таким «цивилизованным» именем представлялся какой-нибудь ватник с папиросой и кайлом на фоне вымирающего города. Как странно, что в России нежное и царственное Мария превратилось в жёсткое Марья, как грубый оклик. Всего один звук изменён, а совсем другая мелодия. Даже божественное Афродита переделают в какую-нибудь сволочную Фродьку и назовут им козу! Словно насмешки ради. В столице теперь мода «косить под народ», в чисто буржуазной среде дочек именуют, как купчиху или попадью, Акулиной, Ульяной, чуть ли ни Хавроньей. И даже не знают, что русская провинция давно тянется совсем к другим именам, и в народе скорее встретишь Гортензию и Алису, чем кадушек Фимку с Лушкой. Граждане одной страны вообще мало что знают друг о друге, больше фантазий из рекламы кисломолочной продукции, где глупая доярка Устинья в нелепом баварском платье в стиле трахт с огромным декольте во всём готова угодить оголодавшим горожанам. Этакий трахтен-кудахтен, будоражащий воображение прыщавой гопоты и старых пошляков, словно для них весь мир придуман.
Так он раздумывал, когда возвращался от Виолетты домой под утро. А через несколько часов Сазан Сазаныч с больной головой «апосля вчерашнего» просматривал подписанные им накануне плановые документы ведомства, как вдруг вскричал над одним из них. И было отчего! В нём значилось, что осенью 2005 года планируется асфальтировать Мировой проспект в городе бунтовщика Самосадова.
– Как? Что?! Вилка, где копии? – задыхался Сазан Сазаныч.
– Разосланы, – спокойно ответила секретарша Виолетта.
– Что ты здесь напечатала? – затряс шеф пачкой бумаг. – Какой две тысячи пятый год, чёртова ты тёлка? Какой Мировой проспект?! Ты понимаешь, что ты наделала… Копии точно все разосланы? – с надеждой в голосе спросил он.
– Угу. А чё такова-та? – включила она дурочку.
– Да ты в своём уме, кур-р-рица мокрая?! – взвизгнул Сазан Сазаныч. – Где ты даты-то такие взяла?
– В таком тоне я вообще не желаю разговаривать! – на ресницах неземной красоты задрожали хрустальные слёзы. – Вы же сами написали. Вот! – и она сунула шефу под нос бумагу, где его рукой было написано, что «асфальтирование Мирового проспекта в городе N планируется на ноябрь 2017-го года».
Сазан Сазанычу почувствовал, что силы оставляют его. Он хотел было рявкнуть что-то секретарше, которая словно бы заразилась безумием от бывшего у него вчера мэра, но подумал, что это он сам сходит с ума.
– Тут же написана цифра две тысячи семнадцать, – тихо прошептал он Виолетте.
– Что за цифра такая, где её отрыли ваще? Никакой грации! У нас все цифры с нулями должны быть. Вот я печатаю: «Выделить десять миллионов рублей», или «Отправить двадцать тысяч кубов леса», или «Получить пятьдесят ящиков водки». Там десятка с шестью нулями, сям – двойка с четырьмя нулями, тут пятёрка с нулём. Циферка и нулики, циферка и нулики – всё округлённое. А две тысячи семнадцать – это что за число? Ни то, ни сё! Нет, в новом тысячелетии таких чисел быть не должно. А две тысячи пять – и с нулями, и почти кратное десяти… Вы согласны, что в моих рассуждениях есть логика?
– А? – вздрогнул Сазан Сазаныч. – Что-о?! У… уб… уббью-у-у!
Всё Управление задрожало от этого вопля, затряслось от топота погони неуклюжего Сазан Сазаныча за проворной и лёгкой Виолеттой. Уже через пару часов он был одет в смирительную рубашку и увезён в диспансер с диагнозом белой горячки – должно быть, перебрал на поминках Карп Карпыча, которые отмечали уже пятый день.
– Совсем заработался Сазан наш озёрный, – сочувствовали подчинённые шефу. – Вот как за народ-то радеет, вот как душа за эту страну изболелась, будь она не ладна! Не дай бог окочурится, как Карп Карпыч намедни.
