Власть нулей. Том 2 полностью

Возможно, на следующее утро ей пришлось бы распрощаться с работой по воле всемогущего шкафа, но он помер ночью, когда после обильных возлияний в ресторане посетил баню. Баня была с русалками, одна краше другой, хотя в некрологе об этом и не написали. В некрологе пропечатали во всю ширь его оплывшее лицо, а под ним настрочили чёрной тушью, что он так, мол, переживал за счастье народа, что не сдюжил, бедолага. Не рассчитал своих государственных сил. Из некролога же секретарша Сазан Сазаныча узнала, что усопший и был тем самым всесильным и влиятельнейшим Карп Карпычем, который собирался в случае непредвиденной гражданской войны удрапать в Мадрид с секретаршей Нил Нилыча!

И вот таких «переживающих за счастье народное» секретарша Сазан Сазаныча видит каждый день на работе пачками! А хочется чего-то совсем другого: и настоящих переживаний, и искренних чувств. Ведь каково это красивой женщине жить в среде, где совершенно не в кого влюбиться; где каждый предлагает стать его любовницей, которая не имеет ничего общего с любовью. Или это у них такие извращённые представления о любви? Презирают любую хорошенькую женщину, считают её проституткой, но всё же тянутся к ней, как провинциалы липнут к Москве. И не поймёшь: то ли любят её за то, что она кажется им проституткой, то ли ненавидят, когда она ею становится их стараниями? А кем же ещё с такими козлами можно стать? Ей надоело, что каждый наделённый не ахти какой властью боров смотрит на неё тут, словно бы примеряет к себе, словно бы гадает: как она с ним будет смотреться, да что скажут его друзья-похабники и коллеги-собутыльники, если он с такой лахудрой к ним завалится?.. Вот так и просрали всю державу на свой кобеляж, прикрытый высокими фразами, что это делается «в интересах всего государства». Знаем мы, в интересах какого государства это делается, видели мы его, ха-ха! И смотреть-то не на что…

То есть не о том мечтала прекрасная секретарша, что ей могли предложить все эти карпы да налимы. Как сказал классик, «давно сердечное томленье теснило ей младую грудь; душа ждала… кого-нибудь». И дождалась…

– Вам чаю-то налить? – спросила она ещё раз Рудольфа Леонидовича.

– Я не знаю, – честно ответил мэр. – Я не знаю, как я теперь жителям своего города в глаза посмотрю.

– Вы расскажите по порядку, чего у Вас стряслось-то?

– Я должен добиться асфальтирования главной магистрали в моём городе. Должен! В этом году. Ведь осень начинается. Надо сейчас приступать к работам, чтобы успеть до дождей и заморозков, а они этого не понимают, – Рудольф Леонидович снова чуть не заплакал. – Они бы вышли хоть раз, ступили на твердь земную из своих иномарок, увидели бы, какая грязь! Я тут увидел, так чуть с ума не сошёл, как люди-то по такой трясине ходят, а эти никак дозреть не могут. А пока они будут дозревать, уж и дорогу-то строить будет не для кого. Ведь третье тысячелетие на дворе, двадцать первый век, а там дорога не отвечает даже требованиям девятнадцатого столетия. Вы понимаете?

– Да.

– Вот Вы – умница. Вы всё понимаете, а они… Ах, я столкнулся с таким острым непониманием между урбанистической и деревенской цивилизациями. Здесь никто не верит, что в провинции, в деревне люди ТОЖЕ ХОТЯТ ЖИТЬ хорошо, ходить и ездить по нормальным дорогам. Мы все только играем в демократию, а диалога между демосом и кратией как не было, так и нет.

– А кто это Демос и Кратия? Кратия – что-то такое знакомое…

– Это «народ» и «власть» в переводе с греческого. И знаете, кто мне об этом сказал? Простой дед, живущий в моём городе. Да-да, начитанный культурный человек, каких вот тут не увидишь!

– Ой, и не говорите, – согласилась секретарша.

– А как траву косит! Залюбуешься, как работает, пока здесь откровенно дурью маются… Простите, Вас как зовут? – Рудольф Леонидович вдруг увидел, в какой красотой разговаривает.

– Виолетта, – секретарша мило засмущалась и опустила загнутые кверху и аккуратно разделённые ресницы.

– А меня – Рудольф Леонидович.

– А я знаю.

– Да?

– Да. Родина должна знать своих героев, – и они оба рассмеялись, поэтому наш мэр больше не плакал.