Разумеется, деньги всегда побеждают. Лампа превращается в заповедник яппи. Еще держатся несколько СРО, пара порномагазинчиков, пара-тройка подозрительных баров. Но процесс необратим, тут уже начинают открываться сети магазинов «Старбакс», «Гэп», кинотеатры «Эдуарде». Лампа становится похожей на любой другой квартал, и затрапезные порнозабегаловки, захудалые бары и отели СРО напоминают аборигенов-индейцев, пьяно толкущихся, замешкавшихся на задворках американского общества.
Никакие такие мысли Кэллана не посещают.
Думает он только об одном – о выпивке, и ноги сами несут его в одну из старых уцелевших пивнушек – в обшарпанный узкий бар, притулившийся между последней прачечной квартала и картинной галереей; названия его Шон даже и не знает: вывеска давным-давно стерлась.
Тут темно, как и положено в барах.
Это заведение для серьезных пьяниц; любителей или дилетантов просят не беспокоиться, сидит тут где-то с десяток выпивох, одни мужчины, расположившиеся у стойки и в кабинках у дальней стены. Люди приходят сюда не общаться, или там болтать про спорт, политику, или дегустировать образцы отменного виски. Приходят они сюда напиться и оставаться пьяными, сколько позволят им деньги и печень. Некоторые негодующе поднимают глаза, когда Кэллан, открыв дверь, впускает в потемки клин солнечного света.
Дверь, однако, быстро захлопывается, и все снова утыкаются в свои стаканы, а Кэллан занимает табурет у стойки и заказывает выпивку.
Хотя нет, не все.
Один тип у конца стойки продолжает украдкой посматривать поверх стакана с виски. Коротышка, старый, с пухлым младенческим лицом и пышной шапкой серебристо-белых волос. Он слегка напоминает лепрекона из ирландских сказок, примостившегося на грибе-поганке. Он удивленно моргает, узнав человека, только что вошедшего в бар и заказавшего два пива и стаканчик виски вдогон.
Прошло почти двадцать лет с тех пор, как «лепрекон» последний раз видел этого человека. Тогда в пабе Лиффи в Адской Кухне этот человек – тогда, конечно же, совсем еще мальчишка – выхватил пистолет из-за ремня и всадил две пули в Эдди Фрила – Мясника.
Микки даже помнит музыку двадцатилетней давности. Помнит, что ставил и ставил в музыкальном автомате «Лунную реку», потому что ему хотелось наслушаться этой песни напоследок, прежде чем он загремит очередной раз в тюрягу. Помнит, как посоветовал тому парню – а это определенно он, даже маленький бугор от пистолета, как и тогда, сзади под майкой – пойти и бросить пушку в Гудзон.
Больше Микки его никогда не встречал до этого самого момента, но он слышал его историю. Про то, как парень этот – как уж там его зовут? – продолжил дело, прикончил еще и Мэтти Шихэна и стал одним из королей Адской Кухни. Как они с другом поладили с Семьей Чимино и стали киллерами у Большого Поли Калабрезе и как потом – если слухи верны – он пристрелил Большого Поли у «Спаркс стейк-хауса», как раз накануне Рождества.
Кэллан, мелькает в голове старика.
Его зовут Шон Кэллан.
Да, я узнал тебя, Шон Кэллан, а ты, похоже, меня – нет.
Что и к лучшему, к лучшему.
Микки Хэггерти допивает стакан, сползает с табурета и выскальзывает на улицу, к телефонной будке. Он знает кое-кого, кому будет очень интересно узнать, что Шон Кэллан сидит сейчас в баре в Газовой Лампе.
Наверное, это фокусы белой горячки.
Но Кэллан все-таки тянется к своему пистолету.
Но нет, это определенно белая горячка – наконец-то явилась, потому что нет никакого иного объяснения, откуда взяться Большому Персику и О’Бопу у его кровати в отеле «Золотой Запад» с револьверами, нацеленными на него. Кэллан видит даже пули в барабанах: блестящие, смертоносные, красивые, серебряно бликующие под светом фонаря на улице, имитации газовой лампы; свет легко проникает через поломанные жалюзи.
Помаргивает сигналом тревоги красный неон на порнолавчонке через дорогу.
Слишком поздно.
Если это не белая горячка, то я уже покойник, думает Кэллан. Но все-таки тянет пистолет из-под подушки. Прихватит с собой и их.
– Оставь, ты, тупой гребаный ирлашка! – рычит голос.
Рука Кэллана замирает. Так что это – пьяный кошмар или реальность? Вправду, что ли, Большой Персик и О’Боп стоят в комнате, наведя на него револьверы? А если они хотели стрелять, так чего не стреляли? Последнее, что ему помнится, – как он накачивался пивом и виски в баре. Теперь он проснулся и не поймет, мертв он или жив. А может, он снова в Адской Кухне и последние годы ему только приснились?
Большой Персик заливается хохотом.
– Ты что теперь, гребаный хиппи? Волосы у тебя какие длиннющие. Борода…
– У него загул, – вступает О’Боп. – Ирландская суббота.
– У тебя там под подушкой этот твой двадцатидвухкалиберный пугач? – спрашивает Персик. – Мне плевать, хоть ты пьян вусмерть, но у тебя есть пистолет. Не потей. Пришли б мы замочить тебя, так ты помер бы, даже не проснувшись.
– Тогда зачем револьверы? – спрашивает Кэллан.
– Назови это нелишней предосторожностью, – отвечает Персик. – Ты ведь у нас, Кэллан, настоящий Билли Кид! Кто ж знает, чего ты сюда притащился? Может, у тебя заказ на меня. Так что пистолет вынимай медленно.
