От мысли лететь на одном из своих «боингов» Адан отказался. Никто не должен знать, что он намерен встретиться с Тирофио, командующим ФАРК, да и вообще полет был бы слишком опасен. Если бы американское ЦРУ или Управление по борьбе с наркотиками засекли маршрут полета, результаты оказались бы самыми гибельными. И, кроме того, Тирофио пожелал, чтобы Адан увидел кое-что по пути.
Так что Адан сначала плывет на яхте из Кабо, потом пересаживается на старую рыбацкую лодку и после длинного медленного плавания высаживается на южном побережье Колумбии в устье реки Какета. Это самая опасная часть путешествия, потому что береговая линия под контролем правительства и патрулируется частной милицией, нанятой нефтяными компаниями для охраны буровых вышек.
С рыбацкой лодки Адан перебирается на маленький одномоторный бот. Они отплывают ночью, ориентируясь на реке по пламени, вырывающемуся из труб нефтеперегонных заводов, будто сигнальные огни ада. Устье реки илистое и загрязненное, воздух душный, смрадный. Они скользят по воде мимо владений нефтяных компаний, оцепленных оградами в десять футов высотой из колючей проволоки со сторожевыми вышками по углам.
На плавание по реке у них ушло два дня. Приходилось уворачиваться от военных патрулей и частной охраны. Наконец Адан попал в тропический лес и теперь вынужден преодолевать остаток пути на джипе. Дорога идет мимо плантаций, в первый раз Адан видит, как растет кока, на которой он сколотил миллионы.
Но растет не везде.
Встречаются поля мертвые, с поникшими растениями, отравленными с вертолетов ядовитыми химикатами, которые уничтожают не только коку, но заодно и бобовые, томаты, овощи. Отравляют воду и воздух. Адан проезжает через брошенные деревни, похожие на экспонаты в музее: колумбийская деревня, только в ней нет людей. Жители покинули свои дома, спасаясь от отравляющих веществ, от армии, сбежали от партизан ФАРК, от войны.
А другие деревни были выжжены. Обугленные круги на земле отмечали места, где раньше стояли хижины.
– Армия, – поясняет проводник. – Они жгут деревни, если думают, что тут живут союзники ФАРК.
А ФАРК сжигает деревни, если подозревает в поддержке армии, думает Адан.
Наконец они добираются до лагеря Тирофио.
Партизаны Тирофио в камуфляже, в беретах и с АК-47. Удивительно, но тут много женщин – Адан цепляет глазом одну особенно эффектную амазонку с длинными черными волосами, ниспадающими из-под берета. Она отвечает взглядом, в котором ясно читается: «И чего ты пялишься?», и он отворачивается.
Всюду, куда ни посмотри, кипит работа: одни тренируются, другие чистят оружие, кто-то стирает, наводит чистоту в лагере – и все делается четко, организованно. Лагерь большой и аккуратный: ровные ряды оливково-зеленых палаток стоят под камуфляжной сеткой. Несколько кухонь сооружены под пальмовыми
Провожатые довели Адана до палатки, где расположен штаб. Она больше других, с полотняными навесами, образующими что-то вроде веранды: на ней стоят стулья и столы, сколоченные из грубо отесанного дерева, умывальник. Через минуту провожатые вернулись с человеком постарше, плотным, одетым в зеленый камуфляж, в черном берете.
Лицом Тирофио напоминает лягушку, думает Адан. Толще, чем положено бы партизану, под глазами набрякшие мешки; тяжелые челюсти и широкий рот, сложенный в вечно хмурую гримасу. Скулы у него высокие, резко очерченные, глаза узкие, брови дугами, седые. И все-таки смотрится он моложе, чем на свои почти семьдесят лет. Шагает к Адану энергично, упруго, короткие мускулистые ноги ничуть не дрожат…
Тирофио с минуту смотрит на Адана, оценивая гостя, затем указывает на веранду под пальмовым
– Я знаю, ты поддерживаешь операцию «Красный туман».
– Не из-за политики, – отзывается Адан. – У меня тут только бизнес.
– Ты знаешь, что я могу задержать тебя и потребовать выкупа, – продолжает Тирофио, – или убить тут же, на месте.
– А ты знаешь, – возражает Адан, – что переживешь меня ну самое большее на неделю.
Тирофио кивает.
– Так о чем будем говорить? – спрашивает Адан.
Тирофио вынимает из кармашка рубашки сигарету и предлагает Адану. Адан отрицательно мотает головой, и Тирофио, пожав плечами, закуривает и, сделав долгую затяжку, спрашивает:
– Когда ты родился?
– В пятьдесят третьем.
– А я начал сражаться в сорок восьмом. Во время, которое сейчас называют «Ла Виоленсиа». Слыхал про такое?
– Нет.
Тирофио кивает.
