– У меня насчет тебя есть планы получше. Позволь мне рассказать тебе о федеральной тюрьме в Мэрион, штат Иллинойс: ты будешь проводить по двадцать три часа в день один, в камере восемь на семь, из которой даже не сможешь выглянуть на улицу. А час в день тебе разрешат гулять взад-вперед в одиночку между двумя стенами из железобетонных блоков с колючей проволокой поверху, видя дразнящий клочок голубого неба. Десятиминутный душ будешь принимать два раза в неделю. А пакостную жратву тебе будут совать через отверстие в двери. Спать придется на металлических нарах, под тонким одеялом, при свете, включенном с двенадцати ночи до семи утра. Будешь присаживаться на корточки, будто животное, над открытой дыркой туалета без всякого сиденья и нюхать собственное дерьмо и мочу. И я ни за что не стану требовать смертного приговора. А буду настаивать на пожизненном, без права отпуска на поруки. Сколько тебе сейчас – где-то сорок пять? Надеюсь, ты проживешь еще долго-долго.
Адан принимается издевательски хохотать:
– Что, теперь, Арт, ты вздумал играть по правилам? Собираешься отдать меня под суд? Удачи тебе,
Адан смеется и смеется, но его слегка кольнула тревога, когда Арт присоединился к его смеху. Арт ставит перед Аданом компьютер, щелкает мышкой и нажимает пару клавиш.
– Сюрприз, сукин сын!
Адан смотрит на экран и видит призрака.
В кресле сидит Нора, нетерпеливо листая журнал. Она смотрит на часы, хмурится и снова утыкается в страницы.
– Прямая трансляция, – сообщает Арт и выключает компьютер.
– Думаешь, она не станет свидетельствовать против тебя? – спрашивает Адана Арт. – Считаешь, не станет, потому что сильно тебя любит? Надеешься, она проведет остаток жизни, скрываясь в этой дыре, ради того чтобы смог отвертеться ты?
– Я выторгую ей жизнь в обмен на свою.
– Ну да, ты у нас такой благородный.
Арт чувствует, что Адан размышляет, внутри его головы гудит на полную мощь маленький компьютер, перетасовывая новую информацию, выдавая решение.
– Мы можем заключить сделку, – предлагает Адан.
– Да нечем тебе торговать. Вот в чем проблема, Адан. Когда находишься наверху – выставить на продажу нечего.
– «Красный туман».
– Что?
– «Красный туман», – повторяет Адан. – Разве ты не знаешь? Американцы вечно не в курсе. Тут не просто наркотики, пропитанные кровью. Тут и ваша нефть, ваш кофе, ваша безопасность. Единственная разница между тобой и мной – я открыто признаюсь в том, что делаю.
Адан сразу же снял копии документов из кейса Парады. Разумеется, снял, только законченный идиот не сделал бы этого. Они находятся в сейфе банка «Гранд Кейман», в них улики, способные свалить два правительства. Все детали операции «Цербер» и сотрудничества Федерасьон с американцами в операции контрас «наркотики за оружие»; есть и документы об операции «Красный туман», подтверждающие, что Мехико, Вашингтон и наркокартели спонсировали убийства левых в Латинской Америке. Есть доказательства убийства двух чиновников ради фальсификации президентских выборов в Мексике, а также активного партнерства Мехико с Федерасьон.
И все это в сейфе. А в голове у него и того больше, а именно: сведения об убийстве Колосио, а также о лжесвидетельстве Келлера перед комитетом конгресса, расследовавшим дело «Цербер». Так что, может, Келлер и засадит его на всю жизнь, а может, и нет.
Адан излагает условия сделки: если они не достигнут соглашения в течение тридцати шести часов, то и кассеты, и документы передадут в подкомитет сената.
– Возможно, я и закончу жизнь в федеральной тюрьме, – заключает Адан, – но как бы нам не стать сокамерниками.
Нечем торговать? – думает Адан.
А как насчет правительства США?
– Чего ты хочешь? – спрашивает Арт.
– Новую жизнь.
Для меня.
И для Норы.
Арт смотрит на него долгим взглядом. Адан расплывается в улыбке, как кот из поговорки. Арт говорит:
– Пошел ты…
Он рад, что у Адана есть улики. И рад, что они выплывут наружу. Пора отведать правды, как горькой грязи.
Ты думаешь, Адан, я боюсь тюрьмы?
А где, черт дери, я, по-твоему, сейчас?
Отложив журнал, Нора шагает по комнате из угла в угол. Последние несколько месяцев она часто так ходит. Привыкла в то время, когда снимали с наркотиков, а потом, когда ей стало получше, продолжала расхаживать, борясь с отчаянной скукой.
Она сто раз им говорила, что хочет уехать. И сотни раз Кареглазый давал ей один и тот же ответ:
– Пока это опасно.
– Что? Я тут заключенная?
– Нет, не заключенная.
– Тогда я хочу уехать.
– Пока это опасно.
Первое, что она увидела, когда пришла в себя в ту жуткую ночь на море Кортеса, – его карие глаза. Не холодно-равнодушные, оценивающие, как у большинства смотревших на нее мужчин, не горевшие желанием, нет, они светились заботой.
Пара карих глаз.
Нора снова возвращалась к жизни.
