А иногда они ездили мимо Ранчито в долину Калп, в пустыню, где разбросаны огромные валуны, точно великан играл в шарики, потом его что-то отвлекло, и за шариками он так и не вернулся. А случалось – вверх по холму к пику Инаха, где, оставив машину, забирались вверх по короткой тропе на смотровую площадку, с которой были видны все горные ранчо, а на юге – Мексика.
Вернувшись домой, они готовили ланч: для Кэллана сэндвич с индейкой или ветчиной, а Нора ела фрукты, их они покупали на рынке. После ланча они устраивали долгую сиесту. Нора до этого не чувствовала, как же она устала; ее тело требовало отдыха, и она засыпала, не успев головой коснуться подушки.
После сиесты они сидели дома: или в парадной комнате, или, если было тепло, на маленьком крылечке. Нора читала книгу, а Кэллан слушал радио или просматривал журналы. Под вечер они отправлялись на рынок купить еды на ужин. Норе нравится покупать продукты только на один день: это напоминает ей Париж. Она дотошно расспрашивает продавца, какое мясо самое свежее.
– Готовка – это на девяносто процентов закупка продуктов, – втолковывает она Кэллану.
– Понимаю.
Ему кажется, что это доставляет ей больше удовольствия, чем еда: она минут по двадцать проводит, выбирая лучшую вырезку для стейка, а съедает потом ну, может, пару кусочков. Или самое большее – откусит три раза, если это цыпленок или рыба. Из-за овощей Нора особенно суетится: их она поглощает в огромных количествах. Для него она покупает картошку («Ты же у нас ирландец»), но для себя всегда только бурый рис.
Обед они готовят вместе. Это стало ритуалом, которым он наслаждается: они толкутся на крохотной кухоньке, режут овощи, чистят картошку, нагревают масло, жарят в небольшом количестве жира овощи, мясо или отваривают пасту. И болтают. О всякой всячине: о киношках, о Нью-Йорке, о спорте. Нора немного рассказывает ему о своем детстве, а он ей немного о своем, но все тяжелые подробности оба опускают. Она рассказывает ему про Париж: какая там еда, рынки, кафе, река, огни.
О будущем они не говорят никогда.
Они и о настоящем не говорят. Какого черта они тут делают, кто они такие, кто они друг для друга. Они не занимаются любовью и даже не целуются. Им хорошо вместе, и ни один не задумывается, надолго ли, и не пытается как-то обозначить свои чувства. Нора знает одно: Кэллан – второй человек в ее жизни, который думает не только о том, как бы трахнуть ее, и, может быть, первый, которого она сама действительно хочет. А Кэллан уверен: он рядом с ней и этого для него достаточно.
Достаточно, чтобы жить.
Скэки едет по шоссе «Санрайз», когда замечает захудалую ферму, похожую на стоянку для машин-развалюх. Любопытно, думает Скэки и сворачивает туда.
К нему подваливает типичная деревенщина в замызганной бейсболке:
– Помочь?
– Может быть, – отвечает Скэки. – Продаешь свои развалюхи?
– Люблю копаться в них, вот и все, – бурчит Бад.
Но Скэки отмечает, что в глазах мужика мелькнула тревога, и действует по наитию:
– Это ведь ты продал недавно тачку, у которой снаружи не открывается пассажирская дверца?
Мужик лупает глазами в точности как олухи в телерекламе «Друзья парапсихологии», типа: «Как же это ты узнал?»
– Ты кто? – спрашивает Бад.
– Сколько он там тебе отстегнул, чтоб ты держал рот на замке? – напирает Скэки. – Я тот парень, который заплатит тебе больше, чтоб ты его отпер. Вариант: я конфискую твой дом, твою землю, все твои машины и фото с автографом Ричарда Петти, а потом запихну тебя в тюрьму и выпущу, только когда «Чарджерс» выиграют Супербоул[205], то есть, сам понимаешь, никогда!
Он вынимает пачку денег и начинает отсчитывать купюры.
– Скажи, когда остановиться.
– Ты коп?
– И еще несколько. – Скэки продолжает это увлекательное занятие. – Хватит?
Уже тысяча пятьсот долларов.
– Почти.
– А, ты у нас такой хитренький деревенский жучок, да? – говорит Скэки. – Решил ободрать городского задавалу-идиота. Тысяча шестьсот, этого вполне хватит на пряники, приятель, а кнута, надеюсь, тебе неохота.
– «Гранд» восемьдесят пятого года выпуска, – бормочет Бад, запихивая деньги в карман. – Желтовато-зеленый.
– Номер?
– Четыре АДМ ноль сорок пять.
Скэки кивает:
– Я скажу тебе то же, что сказал тот парень: если кто станет спрашивать, меня тут не было. Ты меня не видел. А разница такая: продашь меня покупателю повыгоднее… – Скэки вынимает револьвер 38-го калибра, – вернусь, засуну его тебе в задницу и стану жать на спуск, пока не расстреляю всю обойму. Мы поняли друг друга?
– Да.
– Ну и отлично. – Скэки убирает револьвер.
И, забравшись в свою машину, уезжает.
Кэллан с Норой заходят в церковь.
Они, как обычно, поехали на дневную прогулку, свернули с шоссе 79 у заповедника «Кьюмиэй» к старой миссии Санта-Изабель. Это маленькая церквушка, чуть побольше часовни, построенная в классическом миссионерском калифорнийском стиле.
– Хочешь зайти? – спрашивает Кэллан.
– Да, хотелось бы.
