Рядом с церковью стоит небольшая абстрактная статуя, на ней табличка – «Ангел потерянных колоколов», а на доске рядом запечатлена история о том, как колокола миссии в двадцатых годах были украдены, но прихожане по-прежнему молятся за их благополучное возвращение, желая, чтобы церковь вновь обрела свой голос.
Стащили церковные колокола? – спрашивает себя Кэллан. Очень даже типично. Люди крадут все, что под руку попадет.
Они заходят в церковь. Беленые стены из саманного кирпича резко контрастируют с темными деревянными, вручную сработанными балками, поддерживающими сводчатый потолок. Нижняя часть стен обшита недорогими сосновыми панелями, совсем тут неуместными, над ними витражи с изображениями святых и остановок Христа на Крестном пути. Дубовые скамьи кажутся новыми. Цветисто, в мексиканском стиле разукрашен алтарь с яркими статуями Девы Марии и святых.
Нору охватывает сладко-горькое чувство: в церковь она не заходила со дня похорон Хуана и церковь напоминает ей о нем.
Они стоят перед алтарем вместе. Нора говорит:
– Я хочу поставить свечу.
Кэллан идет с ней, и они вместе преклоняют колени. За свечой стоит статуя младенца Иисуса, а позади нее – картина, изображающая красивую молодую кьюмиэйскую женщину, благоговейно поднявшую глаза к небесам.
Нора зажигает свечу и, склонив голову, молча молится.
Шон стоит на коленях в ожидании, пока она закончит, и разглядывает фреску во всю стену справа, позади алтаря. Это очень реалистичное изображение Христа на кресте и двух распятых вместе с ним преступников.
Молится Нора долго.
Когда наконец они вышли на улицу, она говорит:
– Теперь мне лучше.
Нора рассказывает ему про Хуана Параду. О своей дружбе с ним, про то, что она любила его. И как убийство Парады привело ее к предательству Адана.
– Я ненавижу Адана, – заключает она. – И хочу видеть, как он горит в аду.
Кэллан молчит.
Когда они сидят в машине, минут, может, уже десять, Нора говорит:
– Шон, я должна вернуться.
– Почему?
– Дать показания против Адана. Он убил Хуана.
Кэллан понимает. Ему это совсем не нравится, но он понимает.
Однако он пытается отговорить ее:
– Скэки и другие… Не думаю, что им нужны твои показания. Думаю, они хотят убить тебя.
– Шон, я должна вернуться.
Он кивает:
– Я отвезу тебя к Келлеру.
– Завтра?
– Да, завтра.
В ту ночь они лежат в постели в темноте, слушая цвирканье цикад на улице и дыхание друг друга. Вдалеке стая койотов заводит какофонию воя и скулежа. Потом снова наступает тишина.
– Я был там, – произносит вдруг Кэллан.
– Где?
– Когда они убивали Параду. Участвовал в перестрелке.
Кэллан чувствует, как напряглось ее тело. У Норы перехватило дыхание. Потом она спрашивает:
– Во имя Бога, почему?
Проходит не меньше десяти минут, пока он не нарушает тишину.
Кэллан начинает издалека: с того, как в семнадцать лет застрелил в пабе Лиффи Эдди Фрила. Он говорит и говорит, тихонько бормоча в теплоту ее шеи, рассказывает ей про людей, которых он убил. Про убийства в Нью-Йорке, Колумбии, Перу, Гондурасе, Сальвадоре, Мексике. Дойдя до того дня в аэропорту Гвадалахары, Кэллан говорит:
– Я не знал, что убить задумали его. Я пытался не допустить убийства Парады, но опоздал. Нора, он умер на моих руках. Сказал, что прощает меня.
– Но сам ты – не прощаешь?
Он отрицательно качает головой:
– Мне нет прощения, я виноват. И в его смерти, и во всех остальных.
Кэллан удивляется, когда Нора обнимает его и притягивает к себе. Его слезы катятся по ее шее.
Когда слезы у него иссякают, Нора начинает:
– Когда мне было четырнадцать…
И она рассказывает ему про всех своих мужчин. Про клиентов, работу, вечеринки. Про секс: анальный, оральный, обычный. Заглядывает ему в глаза, думая увидеть отвращение, со страхом ждет, что заметит его, но – нет. Тогда она говорит Кэллану, что она любила Параду, и как истово желает отомстить за него, и как стала жить с Аданом, и сколько людей из-за нее погибло. И как ей больно.
Лица их совсем близко друг к другу. Губы почти соприкасаются.
Нора берет руку Шона и кладет под рубашку себе на грудь. Глаза у него открыты, вид удивленный, но она кивает, и он гладит ей сосок ладонью, и она чувствует, как он твердеет, и ей это очень приятно, а когда он целует ей грудь, ласкает ее, то во рту у него будто цветы, и Нора чувствует, что она тает.
Кэллан готов. Нора, опустив руку, расстегивает ему джинсы, и он стонет у нее на груди. Она высвобождает его плоть и гладит, Кэллан осторожно распускает молнию на ее джинсах и трогает ее лоно одним пальцем – она говорит: «Мне хорошо», – и проникает пальцем внутрь, и ласкает ее бутон, через минуту тело ее выгибается, она стонет, вскрикивает. А он опускается вниз и ласкает ее, точно залечивая рану. Она хватает его за руку, дойдя до высшего наслаждения. Он гладит ей шею, волосы, приговаривая: «Все хорошо, все хорошо». И когда Нора перестает плакать, то наклоняется к нему, но он говорит: «Я хочу быть внутри тебя». И она отвечает: «Да, да».
