Они следят, как ворочаются мысли Персика. Караулят, как он обмозговывает выгоду, взвешивает риск. Через минуту он говорит нерешительно:
– Но Шихэн оказывает услуги моему боссу.
– Заполучи блокнот, – возражает О’Боп, – и сам сможешь оказывать ему такие же.
Кэллан спохватывается, что перестарался, держа пистолеты на изготовку. Руки у него устали и дрожат. Ему охота опустить пистолеты, но нельзя расслабляться. И еще он боится: если они не договорятся с Персиком, ему не суметь попасть в цель даже с такого расстояния – так трясутся у него руки.
– А вы кому-нибудь говорили, – наконец спрашивает Персик, – что видели мое имя в книжке?
О’Боп мгновенно выпаливает «нет!», и скорость его реакции подсказывает Кэллану: этот вопрос – очень важный. А еще ему интересно, зачем Персик занял деньги и на что потратил.
– Бешеный ирландец, – бормочет себе под нос Персик. Потом говорит: – Вы затаитесь пока что. Постарайтесь не убивать никого хоть денек-другой, ага? Я с вами еще встречусь по этому делу.
После чего разворачивается и поднимается по лестнице, ведущей из подвала; брат тянется за ним.
– Господи! – выдыхает Кэллан. И плюхается на пол.
Руки у него ходят ходуном.
Персик звонит в дверь дома Мэтта Шихэна.
Дверь открывает здоровущий ирлашка. Персик слышит, Шихэн кричит из комнаты: «Кто это там?»
Голос испуганный.
– Да это Джимми Персик, – отвечает бугай, впуская Персика. – Он у себя в кабинете.
– Спасибо.
Персик проходит по коридору и сворачивает налево, в комнату Мэтта.
Комната оклеена тошнотворно-зелеными обоями. Трилистники[52] и всякое такое дерьмо понатыканы по всей комнате. Большой портрет Джона Кеннеди. Рядом – портрет Бобби. Фотография папы римского. У парня тут есть все, разве что лепрекон[53] на табурете не сидит.
Из кресла Мэтт все-таки встает – Персику нравятся проявления уважения – и улыбается показной широкой улыбкой, какая в ходу у ирландских политиков.
– Джеймс, рад тебя видеть. Ну как, удалось уладить ту маленькую неприятность за время моего отсутствия?
– Угу.
– Нашел этих ублюдков?
– Эге.
– И?..
Нож входит в него как в масло, не успевает Мэтт выговорить «Что за черт!» ни по-английски, ни по-ирландски. Персик профессионально попадает между ребрами под левой грудной мышцей, резко дергает лезвие вверх и проворачивает его, чтобы в госпитале не возникло этических проблем.
Чертов нож застревает, и Джимми приходится упереться в широкую грудь Мэтта ногой, чтобы выдернуть его. Шихэн с такой силой грохается на пол, что подскакивают все портреты на стенах.
Впустивший Персика громила остолбенело застыл в дверях.
И непохоже, чтоб он рвался что-то предпринять.
– А ты сколько ему должен? – спрашивает Персик.
– Семьдесят пять.
– Нет Мэтта – нет долга.
Вдвоем они разрубают тело, отвозят на Уордс-Айленд и сбрасывают в канализационный люк.
На обратном пути Персик распевает:
Через месяц после наступления того, что стало называться в Адской Кухне «Наводнением Лунной реки», жизнь Кэллана переменилась. Он не только жив, что сюрприз для него, но к тому же еще и герой квартала.
Потому что, пока Персик спускал Шихэна в канализацию, они с О’Бопом поработали черным фломастером в блокноте Мэтти и списали некоторые долги. Они развлекались от души: какие-то цифры замазывали, сокращали, другие оставляли нетронутыми – те, которые, как они рассчитывали, сделают их состоятельными людьми.
Денежные времена настали в Адской Кухне.
Кэллан с О’Бопом обосновались в пабе Лиффи, будто владели им, что, в общем, если внимательно изучить черный блокнот, было близко к истине. Люди, заходившие туда, чуть ли не кланялись им: одни из благодарности, что их сняли с крючка у Мэтта, другие из страха, что попали в новую кабалу к парням, которые замочили Эдди Фрила, Джимми Бойлана, а вполне вероятно, и самого Мэтти Шихэна.
И еще кое-кого заодно.
Ларри Моретти.
Кэллан переживал только из-за этого убийства. Эдди Мясник, да и Джимми Бойлан, а уж тем более Мэтти Шихэн – это была необходимость. Но Ларри Моретти они убили из мести, за то, что он помог Эдди изувечить труп Майкла Мэрфи.
– От нас этого ждут, – убеждал О’Боп. – Иначе нас не будут уважать.
Моретти догадывался о своей судьбе. Он затаился в норе на Сто четвертой улице, рядом с Бродвеем, и пил по-черному. За две недели он ни разу не вышел из дому: просто ходить не мог, так что стал легкой добычей для Кэллана и О’Бопа, когда они ворвались в дверь.
Моретти валялся на полу с бутылкой в обнимку. Сунул голову между стереоколонками и слушал какой-то дерьмовый диск, басы ухали, точно канонада тяжелой артиллерии. На секунду Ларри приоткрыл глаза и взглянул на приятелей, которые застыли с нацеленными на него пистолетами, а потом снова закрыл. О’Боп завопил:
– Это тебе за Майки! – и давай палить.
Кэллану ничего не оставалось, только присоединиться, но как же погано стрелять в лежачего.
