О’Боп становится цвета мела. Персик вцепился себе в подбородок так крепко, что теперь пальцы гвоздодером не отодрать. Демонти уставился на них, точно на что-то совсем уже экзотическое, а Джонни Бою все представляется просто забавным.
А вот Скэки – нет.
– В чем дело? – спрашивает он.
– У нас на улице люди, – сглотнув, объясняет Кэллан, – и мы приказали убить первого, кто выйдет в дверь, если это будем не мы.
Оба охранника Калабрезе разом хватаются за оружие. Пистолет Скэки сорок пятого калибра оказывается нацелен точно в голову Кэллана.
Калабрезе смотрит на Кэллана и О’Бопа, покачивает головой.
Джимми Персик тщится припомнить точные слова Покаянной молитвы.
Но тут Калабрезе вдруг смеется.
Он хохочет, заливается так, что ему приходится достать из кармана пиджака платок и вытереть глаза. Мало того – он даже падает на стул. Отсмеявшись, Калабрезе смотрит на Скэки и произносит:
– Ну чего стоишь? Стреляй в них! – И тут же, очень быстро, добавляет: – Шучу я, шучу. Вы, парни, что, думаете, выйди я в эту дверь, началась бы третья мировая война? Смех, да и только! – Он машет им на дверь. – На этот раз вы – первые.
Они выходят, и дверь за ними захлопывается. Даже через закрытую дверь еще доносится хохот. Они проходят мимо Бэт и ее подружки Мойры на улицу.
Никаких признаков ни Бобби Ремингтона, ни Толстяка Тима Хили.
Только вереница – от угла до угла – черных «линкольнов».
И рядом с ними стоят гангстеры.
– Господи, – бормочет О’Боп, – наши не смогли найти место для парковки.
Позже Бобби, извиняясь, бормочет, что не успел он и пару раз проехать мимо ресторана, как один из мафиози тормознул машину и велел им проваливать отсюда на хрен. Они и убрались.
Но это будет потом.
А сейчас О’Боп стоит на улице и глазеет на голубое небо.
– Ты понимаешь, что это значит?
– Нет, Стиви. И что?
– А значит это, – О’Боп обнимает Кэллана за плечи, – что мы теперь короли Вестсайда.
Короли Вестсайда.
Недурная новость.
А плохая та, что Джимми Персик на сто тысяч баксов, которые теперь не надо никому отдавать, купил наркотики.
И не обыкновенный героин, доставленный по обычному маршруту Турция – Сицилия. И не через канал в Марселе. И даже не по новому Лаосскому, организованному знаменитым мафиози Санто Траффиканте. Нет – купи он наркотики через какой-то из этих источников, Калабрезе прознал бы об этом через пятнадцать секунд, а еще через неделю раздувшийся труп Джимми Персика пугал бы туристов на Серкл-Лайн. Нет, Джимми Персику пришлось найти новый источник.
Из Мексики.
Вот бы все девушки были калифорнийскими.
Норе Хейден было четырнадцать, когда ее в первый раз трахнул мужчина. Один из друзей ее отца. Он подвозил девочку домой после того, как она отработала нянькой у его сынка-капризули, и вдруг он взял ее руку и положил себе на бугор. Нора хотела ее вырвать, но была загипнотизирована выражением его лица.
И чувством, которое возникло у нее самой.
Власти.
И Нора оставляет руку. Не обводит выпуклость, ничего такого, но, похоже, ему хватает и того, что ее ладонь просто лежит там. Девочка слышит, как он пыхтит, и видит, как лицо у него становится напряженным, а глаза такими чудны́ми, что ее тянет расхохотаться, но что-то словно удерживает ее.
В следующий раз он кладет свою руку поверх ее ладони и водит ею по кругу. Нора чувствует, как растет его бугор под ладонью. Чувствует, как он дергается. Лицо у него такое нелепое.
А в следующий раз он тормозит у обочины и просит ее вынуть «это».
Ей вроде как полагается ненавидеть этого мужика, верно?
Ее тошнит от него, но она делает все, как он показывает, потому что у нее такое чувство, что главная при этом все-таки она, а не он. Ну, типа она может его дергать и дергать, то прекращая, то начиная снова.
– Прям не член, – делится Нора со своей подружкой Элизабет, – а поводок какой-то.
– Нет, даже не поводок, а щенок, – возражает Элизабет. – Ты ласкаешь его, гладишь, целуешь, кладешь в тепленькое местечко, чтоб поспал, а он тебе притаскивает всякое разное.
Норе четырнадцать, но выглядит она гораздо взрослее. Ее мама все видит, но что она может поделать? Живет Нора то у мамы, то у папы: это «совместное опекунство» – термин, имеющий в данном случае оттенок очень пикантный. Потому что каждый раз, как она живет у отца, они совместно курят травку.
Папа похож на какого-то растафарианца[56], только белого, без дредов и религиозных убеждений. Эфиопию папа не сумеет отыскать даже на карте Эфиопии, но травку он обожает. Вот эту часть растафарианства он принимает целиком и полностью.
Мама выше этого, и это основная причина, почему они развелись. Этап хиппи она переросла, бросившись из одной крайности в другую: из хиппи превратилась в яппи, и все ровно за пять секунд. Папа так и таскает «биркенштоки»[57], будто они приросли к ногам, а она зашагала дальше.
