– Ну хоть что-нибудь.
– Что? Служить официантом? Я не представляю себя с полотенцем через руку.
Долгая пауза в темноте, и она говорит:
– Тогда я, наверное, не представляю себя с тобой.
Когда Кэллан встает на другое утро, Шивон сидит за столом, пьет чай и курит. (Хоть из Ирландии возьми девушку, она все равно… думает он.) Он садится напротив.
– Я не могу просто так взять и уйти. Мне нужно время.
Шивон сразу задает конкретный вопрос, еще одно качество, которое ему в ней нравится, – она никогда не виляет.
– Сколько времени?
– Ну, с год, наверное.
– Это слишком долго.
– Но может, раньше управлюсь.
Она кивает, а потом говорит:
– Да, если только ты будешь двигаться к двери.
– Ладно.
– Я имею в виду – не сворачивая в сторону. Прямо к двери.
– Ну да, я понял.
И вот теперь, пару месяцев спустя, он старается объяснить все О’Бопу:
– Слушай, мне осточертела эта хренотень. Знаешь, даже не врублюсь, как оно все завертелось. Сидел себе в баре как-то днем, тут вошел Эдди Фрил, и потом как-то все закрутилось, вырвалось из-под контроля. Я тебя не виню. Я никого не виню, только с этим надо завязывать. Я выхожу из игры.
И, как бы ставя жирную точку, Кэллан собирает все свое оружие, заворачивает в оберточную бумагу и дарит реке. Потом отправляется домой поговорить с Шивон.
– Я тут подумываю о плотницкой работе, – делится он. – Ну знаешь, парадные двери, квартиры и всякое такое. Может, я даже научусь мастерить шкафы, письменные столы разные. Я надумал пойти переговорить с Патриком Макгвиганом, может, возьмет меня бесплатно в подмастерья. У нас отложено немного денег, хватит продержаться, пока я не получу настоящую работу.
– Уже похоже на план.
– Но мы станем бедными.
– Я уже была бедной, – возражает девушка. – И неплохо справлялась.
И на следующее утро Кэллан отправляется на чердак к Макгвигану, в мастерскую на углу Одиннадцатой и Сорок восьмой.
Они вместе идут в «Священное сердце», болтают о средней школе с десяток минут, потом немного о хоккее, а потом Кэллан спрашивает, может ли он приходить работать с ним.
– Дурачишь меня, что ли? – удивляется Макгвиган.
– Нет, я серьезно.
Серьезнее некуда – Кэллан трудится точно распоследний сукин сын, постигая ремесло.
Является точнехонько в семь каждое утро с пакетом бутербродов в руке и с желанием работать. Макгвиган не совсем уверен, чего от Кэллана ждать, но что Кэллан окажется и вправду рабочей лошадкой – полная неожиданность. Он считал его пьяницей или даже наркоманом, но уж никак не человеком, который каждое утро входит в дверь вовремя.
Значит, и правда парень пришел вкалывать, пришел учиться.
Кэллан обнаруживает, что ему нравится делать что-то своими руками.
Сначала у него будто обе руки левые, он чувствует себя олухом, неумехой, но потихоньку дело начинает ладиться. И Макгвиган, видя, что Кэллан настроен серьезно, терпелив с ним. Не жалеет времени, обучая парня навыкам, показывая, что к чему, поручает ему мелкие поделки, пусть себе портит, пока не наберется мастерства.
Вечерами Кэллан возвращается домой
Конец дня, он физически вымотан, у него все болит, и руки больше всего. Но на душе у него отлично. Он спокоен, не из-за чего дергаться, он ничего такого за весь день не сделал, из-за чего его мучили бы ночью кошмары.
Он перестает ошиваться по барам и пабам, где раньше они зависали с О’Бопом. Не ходит больше к Лиффи или в «Лэндмарк». Почти каждый день он сразу идет домой, они с Шивон быстро ужинают, смотрят телевизор и идут спать.
Как-то в плотницкой возникает О’Боп.
Стоит в дверях с глупым видом, но Кэллан даже не взглянул на него, он весь сосредоточен на шлифовке, и О’Боп, развернувшись, уходит. Макгвиган думает, может, надо было что-то сказать, но что? Теперь Кэллан как бы его гарантия, и больше Макгвигану нечего дергаться из-за парней с Вестсайда, заходящих к нему.
Однако после работы Кэллан идет и разыскивает О’Бопа. Находит его на углу Одиннадцатой и Сорок третьей, и они вместе шагают к набережной.
– Пропади ты пропадом! – говорит О’Боп. – Что это такое было?
– Это я так сказал тебе, что моя работа – это моя работа.
– Я что, уже не могу забежать, сказать «привет»?
– Не тогда, когда я работаю.
– Мы что, больше уже не друзья?
– Мы друзья.
– Ну, не знаю, – бурчит О’Боп. – Ты не появляешься, никто тебя нигде не видит. Мог бы заскочить иногда, опрокинули бы по пинте пива.
– Я больше не болтаюсь по барам.
О’Боп хохочет:
– Становишься настоящим, черт, бойскаутом, а?
– Смейся, если охота.
– Ага, и буду.
Они стоят, глядя на воду. Вечер сегодня холодный. Вода кажется черной и твердой.
– Да не надо мне твоих одолжений, – ворчит О’Боп. – С тобой все одно тоска зеленая с тех пор, как ты изображаешь из себя рабочий класс. Этакий Джо с ланчем в корзинке. Просто люди тобой интересуются.
– Кто это?
– Люди.
– Персик?
– Слушай, нас припекло. Давят на нас. Ребята дергаются, как бы кто не начал болтать чего Большому жюри.
– Я ни с кем не болтаю.
– Ага, ты уж смотри не болтай и дальше.
Кэллан хватает Стиви за отвороты зеленого пиджака:
– Ты что, Стиви, угрожаешь мне, что ли?
– Нет, что ты…
Уже даже чуть плаксиво.
