– Ну, можно сказать и так.
Нора смотрит на часы. 10:35 утра. Пора вставать, пить кофе и грейпфрутовый сок и отправляться в спортклуб.
– Давай соглашайся же, – настаивает Хейли. – Будет весело. Даже я пойду.
– А где это?
– И это тоже необычно.
Вечеринка в Нью-Йорке.
– Вот это елка так елка! – поворачивается Нора к Хейли.
Они стоят у катка на Рокфеллер-плаза, рассматривая громадную елку. На площади толпятся туристы. По радио громко передают рождественские песнопения, звонит в колокольчики Армия спасения в костюмах Санта-Клаусов, разносчики с тележек громогласно зазывают покупать теплые каштаны.
– Видишь? – замечает Хейли. – Я же говорила тебе, будет весело.
И правда весело, признается себе Нора.
Пять девушек и Хейли прилетели первым классом ночным рейсом, их встретили на двух лимузинах в Ла-Гуардии и отвезли в отель «Плаза». Нора бывала там, конечно, и прежде, но никогда на Рождество. Все по-другому. Красиво, чуть старомодно из-за украшений повсюду, и комната у нее с видом на Центральный парк, где даже экипажи, запряженные лошадьми, украшены венками из остролиста и ветками пуансеттии[99].
Нора немножко поспала, приняла душ, потом они с Хейли отправились в серьезный поход по магазинам: «Тиффани», «Бергдорф», «Сакс» – Хейли покупала, Нора в основном просто смотрела.
– Раскошелься немножко-то, – замечает Хейли. – Ты такая скупердяйка.
– Я не скупердяйка, – возражает Нора. – Я бережливая.
Потому что тысяча долларов для нее не просто тысяча долларов. Это проценты с тысячи долларов, вложенных на срок, скажем, в двадцать лет. Это квартира на Монпарнасе и возможность комфортно жить там. И потому она не швыряется деньгами, она хочет деньги вкладывать, пусть работают на нее. Но все-таки она покупает два кашемировых шарфа: один для себя, другой для Хейли, – и холодно очень, и ей хочется сделать Хейли подарок.
– Вот, – говорит Нора, когда они снова выходят на улицу. Она вытаскивает серовато-белый шарф из сумки. – Надень.
– Это для меня?
– Я не хочу, чтобы ты простудилась.
– Какая ты милая!
Свой шарф Нора тоже повязывает на шею.
Стоит ясный, морозный, такой обычный для Нью-Йорка день, когда глоток воздуха обжигает холодом, а по каньонам авеню заметает порывистый ветер, кусая прохожим лица и заставляя слезиться глаза.
Глаза Норы, когда она смотрит на Хейли, тоже наполняются слезами. Она убеждает себя, что это от холода.
– Ты когда-нибудь видела рождественское дерево? – спрашивает Хейли.
– Какое?
– Елку в Рокфеллер-центре, – объясняет Хейли.
– Нет.
– Тогда пойдем.
И вот теперь они стоят, вытаращив глаза, дивясь на огромную елку, и Норе приходится признать, что ей и правда весело.
Это его
Вот что втолковывает Джимми Персик Солу Скэки.
– Ведь это, черт его дери, последнее мое Рождество за стенами тюряги, – говорит он. Он звонит из одного телефона-автомата на другой, чтобы не радовать фэбээровцев. – Пришпилили они меня, Сол, намертво. Припаяют срок от тридцатника до пожизненного по этому хренову акту Рокфеллера. К тому времени, пока я снова получу девку, мне, может, вообще уже плевать будет на них всех.
– Но…
– «Но» еще какие-то, – перебивает Персик. – Это мой праздник. И я желаю огромный стейк, желаю войти в «Копа» с красивой телкой под ручку и услышать песню Вика Дэймона, а потом желаю самую красивую задницу в мире и трахаться, пока у меня член не обдерется…
– Подумай, как это будет выглядеть, Джимми.
– Мой член!
– То, что ты притащишь на вечеринку пять шлюх! – Сол бесится: когда же Джимми Персик уймется, перестанет думать только о траханье, если он вообще когда-нибудь перестанет. Парень – настоящий баламут. Ты надрываешься, яйца рвешь, чтоб урегулировать какое-то дело, а потом этот жирный тупой козел отчебучивает номер: вызывает пять шлюх самолетом из дерьмовой Калифорнии. Ему только этого и не хватало – пятерки девок в комнате, где им совсем незачем находиться. Пятерки ни в чем не повинных хреновых посторонних.
– А что Джон про это думает?
– Джон думает – это моя вечеринка.
Вот именно, мысленно добавляет Персик. Джон – чувак старой закалки. Джон – классный, не то что этот хренов старый зануда, который теперь стал их боссом. Джон был, как положено, благодарен, что я веду себя как настоящий мужчина и принимаю то, что мне грозит, не пытаясь организовать сделку с прокурором, чтобы скостить срок, не называю никаких имен. А тем более его.
Что думает Джон? Джон оплатит все расходы.
– Все, что пожелаешь, Джимми! Все! Это твоя ночь. За мой счет.
А Джимми желает «Спаркс стейк-хаус», «Копа» и эту девчонку, Нору, самую красивую, самую сладкую из всех, какие у него были. Попка у нее будто спелый персик. Он никак не мог выбросить ее из головы. Поставить ее на карачки и отодрать сзади, так чтобы эти ее персики ходуном ходили.
– Ладно, – бурчит Сол. – Ну, может, встретимся с девками в «Копа» после «Спаркса».
– Ни хрена.
– Джимми…
– Что?
– Сегодня вечером у нас очень серьезный бизнес.
– Знаю.
– Ну то есть серьезнее не бывает.
– Вот потому, – говорит Персик, – я и вечеринку хочу устроить серьезную.
