— Как раз это я и собираюсь тебе объяснить, — сказал Писарь. — Зафиксируйте этого умника.
Седой охранник защелкнул один браслет наручников на запястье пленника, а другой — на облезлой никелированной спинке кровати. Африканец, словно только того и дожидался, одним движением снял верхушку спинки и огрел ею седого, который имел неосторожность повернуться к нему задом, по хребту. Бритоголовый коллега потерпевшего одним прыжком подскочил к кровати и, не вступая в переговоры, ожесточенно и умело заработал резиновой дубинкой. Выбитая из рук экс-президента железная труба со звоном запрыгала по бетонному полу; дубинки охранников размеренно взлетали к потолку и опускались, как цепы на деревенском току, издавая глухие шлепки. Отведя душу, охранники приковали строптивого пленника — на этот раз за обе руки, и не к спинке кровати, а к раме панцирной сетки — и отступили в сторону, тяжело дыша и приводя в порядок одежду.
— Бараны, — сказал им вслед М’бутунга, который, несмотря на полученные побои, выглядел вполне довольным жизнью. Он все еще чувствовал себя если не самым умным, то, как минимум, самым хитрым и предусмотрительным из присутствующих. До недавнего времени у него имелись для этого все основания, но теперь его карта была бита, и Писарь явился именно затем, чтобы сообщить старому знакомцу это пренеприятнейшее известие. — Это не меня, это вас надо бить палками, чтобы не расслаблялись и не забывали пользоваться мозгами!
— А он дело говорит, — обращаясь к Швыреву, заметил Писарь. — Палкой по почкам — это, конечно, дикость, а вот по карману кое-кого ударить не мешало бы. Кто додумался оставить в его распоряжении эту дубину?
Он пнул носком ботинка лежащую на полу верхушку спинки, и та с дребезгом отлетела к стене. Его вопрос остался без ответа; судя по этому да еще по тому, как забегали поросячьи гляделки Швырева, это был именно его просчет.
— Расслабились, — повернувшись к охранникам, продолжал Писарь. — А если бы он не шутил и врезал не по горбу, а по тупой башке — сначала одному, потом второму? Пошли вон, видеть вас не могу!
— Золотые слова, — напутствовал тихо покидающих камеру охранников Пьер Мари М’бутунга. — В следующий раз так и сделаю.
Дверь деликатно лязгнула, закрывшись, послышался маслянистый шелест хорошо смазанного засова.
— Не сделаешь, — оставшись с пленником наедине, спокойно сообщил Писарь. — Это была твоя последняя шутка, теперь шутить буду я.
— Неужели? — насмешливо изумился африканец.
Писарь сдержанно кивнул:
— Да. Именно так, и никак иначе. Хотя надо отдать тебе должное: ты заставил-таки меня крепко задуматься.
Это была правда. Допрос с применением сыворотки правды подтвердил то, что М’бутунга рассказал добровольно, без инъекции: этот чернокожий пройдоха был нужен Писарю живым. Принадлежащие ему двести пятьдесят миллионов евро, которые Писарь твердо решил присвоить, спокойно лежали в банке, и забрать их оттуда не было никакой возможности: на допросе выяснилось, что его беглое превосходительство не знает ни номера счета, ни кода доступа. Более того, даже под воздействием наркотика этот мерзавец не сказал, в каком именно банке и даже в какой части света хранятся деньги, — не сказал, потому что не имел об этом ни малейшего представления.
Описанная им схема была варварской, излишне громоздкой, но имела одно неоспоримое достоинство: она работала. Получив кредит на строительство железной дороги и разработку угольного месторождения (эту шутку господин М’бутунга придумал сам и очень ею гордился — надо сказать, по праву, потому что вышло и впрямь довольно смешно), он честно перевел половину денег на указанный Писарем счет. Сделано это было через Интернет; поскольку сам М’бутунга в смысле владения компьютером недалеко ушел от обезьяны, с клавиатурой управлялся его личный секретарь, которого месье президент специально для этого прихватил с собой. Неизвестно, знал ли этот бедняга, что именно и с какой целью делает, но, судя по тому, что свою долю Писарь получил своевременно и сполна, пользоваться клавишами и мышью парень умел.
