Машина тронулась, за ней — другие, с охраной.
Война началась. Теперь уже ничего нельзя было изменить.
Здесь было не так уж плохо. Только одиноко и тоскливо. И не хватало простора, хотя бы улицы, хотя бы внутреннего дворика, какой был у нее дома. Деревьев. Птиц. Воздух, правда, был чистым, кондиционеры работали исправно.
Леза просила, чтобы поставили телевизор, но ей не обещали и на самом деле не поставили. Видимо, те, кто заточил ее здесь, не хотел, чтобы она знала о событиях, происходящих в мире.
Правда, книги ей пообещали — но тоже не принесли. Никаких. Наверное, просто забыли — у них, как Леза догадывалась, было много дел, куда более важных.
От нечего делать она притащила из комнаты с полками и шкафами одну из картонных коробок с бумагами. Осторожно стерев пыль, открыла. И начала читать бумаги — одну за другой.
Сначала занятие это показалось ей очень скучным. Но никакого другого не было. Потом возник интерес. А еще потом — ощущение, что с каждой прочитанной бумагой привычный мир, в котором она родилась и жила, немного изменялся. Иногда больше, иногда чуть-чуть, но изменялся. Вместо привычного мира возникал другой — новый, неожиданный, интересный.
Вскоре она уже не жалела об отсутствии телевизора и книг. Ящики и связки старых бумаг с успехом заменили ей и то, и другое.
Жаль только, что не с кем было поговорить о прочитанном, поделиться возникавшими мыслями. Иногда ей казалось, что о ней совершенно забыли. Нет, еду приносили вовремя, еда была вкусной. Но приносили какие-то совершенно ей незнакомые люди, ни один из которых так и не заговорил с ней — несмотря на то, что она пыталась вызвать их на беседу. Даже на вопросы о Властелине, о его здоровье, ей не отвечали. Но по взглядам, которые при этом люди бросали на нее, она понимала, что с Изаром ничего плохого не случилось: взгляды были спокойными, уверенными.
Приходилось ждать. Это она умела. Рано или поздно о ней вспомнят. У Изара станет поменьше дел…
А читать было очень интересно.
Интересно, что сказал бы о прочитанном муж Ястры? Ну, не муж, конечно, но… Как он тогда назвался? Да, Ульдемир. Все-таки с его стороны было невежливым — ни разу не заглянуть после того единственного визита.
Не то, чтобы ей хотелось увидеть его больше, чем других. Просто с ним она хоть немного поговорила, других же и вовсе не знала.
Но даже Ульдемир не приходил.
Не потому, правда, что был невежливым. Нет, бывал, конечно. Однако на этот раз, как мы знаем, причина была иной.
Он тоже находился под замком в одной из камер подвала, только в противоположном крыле Жилища Власти. В отличие от того помещения, куда заперли Лезу и которое, собственно, никогда для этой цели не использовалось и вообще уже давно ни для чего не использовалось, а когда-то, давным-давно, служило для работы с материалами особо тайного архива Власти, который располагался именно там, где Леза его и обнаружила. Лет, пожалуй, десять тому назад об этом архиве забыли, потому что скончался его хранитель, все собиравшийся привести его в порядок и описать; времена в ту пору были напряженными, они вообще редко не бывали напряженными, и назначить нового хранителя забыли; подвальный закоулок, в котором располагались и архивные помещения, давно никто не посещал — как раз потому, что к архиву непосвященным и приближаться было строго заказано. Посвященных не осталось, но непосвященные по-прежнему этих мест сторонились. Разве что Ульдемир этого не знал и в поисках места, удобного для сокрытия Лезы, случайно набрел. Но бумагами интересоваться не стал: не до того было.
А вот самого его водворили в камеру, которая именно для таких целей всегда и служила. Так что никаких материалов для чтения на досуге там не сыскать было.
Да и сам досуг — откуда ему взяться в такое время? То, что он сидел в камере, лишенный возможности передвигаться, встречаться с людьми, еще ничего не значило: сейчас главным было — думать, анализировать факты, строить планы действия для себя и для каждого из команды. Потому что если не думать — то оставалось лишь тосковать. Не о свободе: капитан был уверен, что она придет очень скоро. И даже не о Ястре, хотя мысли о ней его порой согревали. Но — о той, которой больше не было в планетарной стадии, так что встречи с которой надо было ждать. И о той, маленькой, что осталась на Земле и не знает, куда он пропал, почему не показывается, не пишет, не звонит… Одним словом, было о чем тосковать. Но не нужно. И он думал, думал, думал и лишь недовольно поднимал голову, когда его беспокоили, принося немудреную — не такую, как у Ястры — еду.
